| |
и Горбунья прочла
следующее:
"Мадемуазель!
Трудно придумать что-либо оригинальнее и милее рассказа в вашем
дневнике о любви к Агриколю. Нельзя устоять против желания объявить ему об
этой великой страсти, о которой он и не подозревает. Несомненно, он будет
чрезвычайно растроган! Конечно, мы воспользуемся этим случаем, чтобы
доставить и другим лицам, которые, к несчастью, до сих пор были этого
лишены, веселое удовольствие почитать ваш дневник. Если копий успеем снять
мало, мы напечатаем всю рукопись... Нельзя не постараться о
распространении таких прекрасных вещей. Одни поплачут, другие посмеются.
Что покажется великолепным одним, других заставит хохотать во все горло.
Так все на свете! Одно только достоверно, что ваш дневник наделает шума;
за это уж мы ручаемся.
Так как вы способны скрыться от триумфа, а у вас кроме лохмотьев ничего
не было, когда вас приняли из жалости в этот дом, где вы вздумали
властвовать и разыгрывать даму, что по многим причинам вовсе не пристало
вашей фигуре, то вам дарят пятьсот франков в виде платы за бумагу. Если вы
вздумаете скромничать и избегать поздравлений, которыми вас будут осыпать
с завтрашнего дня, так как ваш дневник уже пущен в ход, то по крайней мере
на первое время вы не останетесь совсем без средств.
Один из ваших собратьев,
_Действительный_ горбун".
Грубо насмешливый и дерзкий тон был рассчитан с дьявольским искусством,
чтобы письмо можно было принять за сочинение какого-нибудь лакея,
завидующего положению Горбуньи в доме. Действие письма было как раз то, на
какое и рассчитывали.
- О Боже мой! - только и могла выговорить бедняжка в ужасе.
Если читатель вспомнит, в каких страстных выражениях изливала свою
любовь к приемному брату несчастная девушка, если вспомнит, как часто она
там упоминала о ранах, наносимых ей бессознательно Агриколем, если примет
во внимание ее страх показаться смешной, то безумное отчаяние, овладевшее
бедняжкой после чтения подлого письма, будет вполне понятно. Горбунья ни
минуты не подумала о тех благородных словах, о тех трогательных рассказах,
которые содержал ее дневник, и единственная ее мысль, как молнией
поразившая ум несчастной, заключалась в том, что завтра и Агриколь, и
мадемуазель де Кардовилль, и дерзкая и насмешливая толпа будут знать о ее
любви, невероятно смехотворной любви, после чего она будет уничтожена
стыдом и горем. Горбунья склонилась под этим неожиданным оглушительным
ударом и несколько времени оставалась совершенно уничтоженной и
неподвижной.
Но постепенно к ней вернулись сознание и вместе с этим чувство
тяготевшей над ней необходимости действовать немедленно, не теряя времени.
Надо было покинуть этот гостеприимный дом, в котором она нашла было
убежище после всех несчастий. Пугливая застенчивость и исключительная
чувствительность не позволили ей ни минуты дольше оставаться там, где
открыли ее душевные тайны и сделали их жертвой насмешек и презрения. Ей и
в голову не пришло искать правосудия или мести у мадемуазель де
Кардовилль. Вносить смуту и беспокойство в ее дом, покидая его навсегда,
она сочла бы неблагодарностью со своей стороны. Она даже не старалась
угадать, кто совершил гнусную кражу и кто был автором оскорбительного
письма... Зачем ей все это, если она решила бежать от унижений, которыми,
ей угрожали!
Ей смутно казалось (чего и желали достичь), что письмо было делом рук
кого-нибудь из прислуги, завидовавшей тому вниманию, с каким Адриенна
относилась к Горбунье. Тем больнее было думать, что интимно-скорбные
страницы, начертанные кровью ее сердца, которых она не решилась бы открыть
самой нежнейшей и снисходительной из матерей, эти страницы, отражавшие с
жестокой точностью тысячи тайных ран ее измученной души, станут или уже
стали в данную минуту предметом насмешек и плоских шуток лакеев.
Приложенные деньги и тот грубый способ, каким они были даны, еще больше
укрепляли Горбунью в ее подозрениях. Видимо, боялись, чтобы страх нищеты
не удержал ее от бегства из дома.
С обычной спокойной безропотностью она решила, как ей нужно
поступить... Она встала; ее блестящие глаза были теперь совершенно сухи;
со вчерашнего вечера она слишком много плакала. Холодной и дрожащей рукой
она написала следующие строки, и положила записку на стол рядом с
деньгами:
"Да благословит Бог дорогую мадемуазель де Кардовилль за все добро,
которое она для меня сделала. Пусть она меня простит за то, что я ушла из
ее дома: я не могла больше в нем оставаться".
Написав эти строки, Горбунья бросила в огонь отвратительное письмо,
которое, казалось, жгло ей руки... Осмотрев нарядную комнату, она невольно
задрожала при мысли о страшной нищете, какая ее ожидала, нищете, куда
более ужасной, чем та, какую она испытывала раньше, потому что теперь у
нее, в ее отчаянии, не было даже поддержки в почти материнской
привязанности к ней Франсуазы: жена Дагобера была далеко, в деревне, с
Габриэлем.
Одинокая жизнь... совершенно одинокая... с мыслью, что ее роковая
любовь к Агриколю служит предметом насмешек всех и его самого, быть может,
- вот каким представлялось ей будущее... Это будущее, эта пропасть е
|
|
