...
Желают, чтобы вы появились в самом высшем  кругу  и  появлялись  так,  как
подобает сыну раджи, прозванного  "Отцом  Великодушного".  Поэтому,  прошу
вас, не  стесняйтесь;  если  вам  этого  недостаточно,  требуйте,  сколько
хотите.
   - Хорошо... я возьму больше... моя мать права... сын короля должен жить
по-королевски.
   Таков был ответ индуса, полный совершенной простоты. Казалось,  Джальма
нимало не был удивлен этим роскошным предложением. Так и должно было быть:
Джальма сделал бы для своих гостей  то  же,  что  делали  для  него.  Ведь
известно,  каковы  традиции  расточительной   щедрости   и   великолепного
гостеприимства индусских князей. Джальма был  так  же  взволнован,  как  и
признателен, узнав, что какая-то женщина  испытывала  к  нему  материнскую
привязанность... Что касается роскоши, которая его окружала,  он  принимал
ее без колебаний и сомнений. Такое равнодушие было новой неудачей  Родена,
приготовившего множество превосходных аргументов, чтобы  заставить  индуса
принять все предложенное.
   - Значит, решено... - продолжал иезуит. - Остается только  открыть  вам
двери в высший свет... Этим займется один из родственников вашей  названой
матери, граф де Монброн. Это человек знатный, пожилой, вполне  светский  и
опытный; он введет вас в самое лучшее общество Парижа.
   - Отчего же вы не возьмете на себя этот труд, отец мой?
   - Увы! дорогой принц, взгляните на меня, гожусь ли я для  этой  роли...
Нет, нет, я живу одиноким отшельником... Да и  кроме  того...  -  прибавил
иезуит, пристально глядя на молодого человека и пронизывая  его  взглядом,
как бы желая узнать, что с ним будет при его словах. - Видите ли, граф  де
Монброн сумеет лучше меня предостеречь вас от тех ловушек...  какие  могут
расставить в обществе. Потому что если у вас  есть  друзья...  то  есть  и
враги... и вы знаете, насколько низки эти враги,  насмеявшиеся  над  вашей
доверчивостью и самым бессовестным образом употребившие ее во зло.  А  так
как, к несчастью... их сила... равняется их злобе, то, может быть... будет
благоразумнее... избегать их... бежать от них... чем становиться  лицом  к
лицу с ними...
   При воспоминании о врагах, при мысли о бегстве от них Джальма  затрясся
всем телом. Он побледнел, как мертвец. Глаза  его  непомерно  расширились,
так что стал виден белок, и загорелись мрачным  огнем.  Больше  ненависти,
презрения и  жажды  мести  не  могло  выразить  человеческое  лицо...  Его
судорожно приподнятая верхняя губа обнажила  ряд  маленьких  частых  белых
зубов и подергивалась с таким выражением зверской  жестокости,  что  Роден
вскочил со стула и воскликнул:
   - Что с вами, принц?.. Вы меня пугаете!
   Джальма не отвечал; его конвульсивно  сжатые  руки  вцепились  в  ручки
кресла; казалось, он боялся уступить дикому порыву бешенства. В эту минуту
под ногу ему попался толстый янтарный мундштук  от  кальяна.  Несмотря  на
хрупкую наружность молодого индуса, его нервная сила была так велика,  что
он одним движением ноги превратил твердый янтарь в мелкий порошок.
   - Но во имя неба, что с вами, принц? - воскликнул Роден.
   - Так раздавлю  я  своих  презренных  врагов!  -  вскрикнул  Джальма  с
угрожающим, воспламенившимся взором.
   Потом, точно эти слова переполнили чашу гнева, он  вскочил  с  места  и
несколько секунд метался по зале с блуждающими глазами,  словно  отыскивая
оружие. Время от  времени  он  испускал  какой-то  хриплый  крик,  хотя  и
старался заглушить его, закрывая  рот  сжатыми  кулаками,  тогда  как  его
челюсти судорожно тряслись. Это была беспомощная ярость  зверя,  жаждущего
крови... Красота молодого индуса  приняла  в  эту  минуту  какое-то  дикое
величие... Чувствовалось, что божественные инстинкты кровожадного  пыла  и
смелого бесстрашия, обостренные теперь до предела отвращением к  измене  и
подлости, проявляясь на войне или во время пышных охот в Индии, еще  более
смертоносных, чем битва, превращали Джальму в  то,  чем  он  действительно
был: в  героя.  Роден  с  мрачной  и  глубокой  радостью  смотрел  на  эти
проявления буйных страстей молодого принца, предвидя, какие ужасные взрывы
могут они произвести при соответствующих обстоятельствах.
   Но изумлению иезуита не было меры, когда  вдруг  совершенно  неожиданно
буря стихла. Ярость Джальмы разом улеглась, как только он  сообразил,  что
она бесплодна. Сконфуженный своей детской  запальчивостью,  молодой  принц
опустил глаза. Бледность его не прошла, и холодное спокойствие,  пришедшее
на смену гневному неистовству, казалось еще опаснее яростной  вспышки.  Он
сказал Родену:
   - Отец мой, вы сегодня же должны свести меня с моими врагами.
   - С какой целью? Что вы хотите делать?
   - Я хочу убить презренных!
   - Убить!!! Вы, конечно, не говорите серьезно!
   - Феринджи мне поможет.
   - Но подумайте... ведь вы не на берегах Ганга, где врагов убивают,  как
ти