го жилища.
   - Я с нетерпением жду старика, - сказал  Джальма.  -  Одиночество  меня
гнетет... В Париже многое достойно восхищения, особенно...
   Джальма не кончил фразы и снова впал в задумчивость.  Спустя  несколько
минут он сказал Феринджи тоном нетерпеливого и праздного султана:
   - Ну, расскажи мне что-нибудь.
   - Что прикажете, принц?
   - Что хочешь! - с беззаботной небрежностью проговорил Джальма, устремив
к потолку полузакрытые и томные глаза. - Меня преследует одна  мысль...  я
хочу рассеяться... говори же мне что-нибудь...
   Феринджи проницательно посмотрел  на  молодого  индуса,  щеки  которого
зарумянились.
   - Принц... - сказал метис. - Я, кажется, угадываю вашу мысль...
   Джальма покачал головой, не глядя на душителя. Последний продолжал:
   - Вы мечтаете... о женщинах Парижа...
   - Молчи, раб! - сказал Джальма.
   И он сделал резкое движение на софе, словно  слуга  прикоснулся  к  его
незажившей ране.
   Феринджи замолчал.
   Спустя несколько минут Джальма заговорил нетерпеливым  тоном,  отбросив
кальян и закрыв глаза руками:
   - Все Же твои слова  лучше,  чем  молчание...  Да  будут  прокляты  мои
мысли... да будет проклят мой ум, вызывающий эти видения!
   - Зачем избегать этих мыслей, принц? Вам  девятнадцать  лет,  вся  ваша
юность протекла среди войн или в  темнице,  и  вы  до  сих  пор  остаетесь
целомудренным, подобно Габриелю, тому молодому  христианскому  священнику,
который был нашим спутником.
   Хотя Феринджи ничем не изменил своей почтительности к принцу, но тому в
слове  _целомудренный_   послышался   оттенок   легкой   иронии.   Джальма
высокомерно и строго заметил метису:
   - Я не хочу показаться цивилизованным европейцам одним из тех варваров,
какими они нас считают. Вот почему я горжусь своим целомудрием!
   - Я вас не понимаю, принц...
   - Я полюблю, быть может, женщину, такую же чистую, какой была моя мать,
когда отец избрал ее... а чтобы требовать чистоты от  женщины,  необходимо
самому быть целомудренным.
   При столь безмерной наивности Феринджи не  мог  удержать  сардонической
улыбки.
   - Чему ты смеешься, раб? - властно воскликнул принц.
   - У этих _цивилизованных_, как вы их называете, принц, человек, который
вступит в брак невинным... станет посмешищем...
   - Ты лжешь, раб... Он будет смешон только в том случае, если женится не
на чистой, целомудренной девушке.
   - В этом случае, принц... он был бы уже убит  насмешками...  его  тогда
безжалостно высмеют вдвойне!
   - Ты лжешь... ты лжешь... или, если это правда, кто тебе это сказал?
   - Я видел французских женщин в Пондишерри и на островах. Кроме того,  я
многое узнал дорогой. Пока вы беседовали со священником, я говорил с одним
молодым офицером.
   - Итак, цивилизованные люди, так же как наши султаны в  своих  гаремах,
требуют от женщины целомудрия, хотя сами не обладают им?
   - Чем меньше они на него имеют прав, тем  строже  они  его  требуют  от
женщин.
   - Требовать того, чего  не  даешь  сам...  это  значит  поступать,  как
господин с рабом. По какому же праву здесь так действуют?
   - По праву того, кто создает такое право, точно так же, как и у нас.
   - А что же делают женщины?
   - Они не позволяют женихам попадать в смешное положение при женитьбе.
   - А когда женщина изменяет... ее здесь убивают? - с  мрачным  огнем  во
взоре и резко приподнявшись, спросил принц.
   - Убивают  точно  так  же,  как  у  нас.  Если  ее  застанут  на  месте
преступления, - она убита.
   - Раз они такие же деспоты, как и мы, то  почему  же  они  не  запирают
своих женщин, чтобы заставить их соблюдать верность, которую не  соблюдают
сами?
   -  Потому  что  они  цивилизованные...   в   отличие   от   варваров...
цивилизованные варвары...
   - Очень печально, если ты говоришь правду! - сказал задумчиво Джальма.
   Затем он  прибавил  с  особенной  горячностью,  выражаясь  обычным  для
индусов образным языком, не лишенным мистического оттенка:
   - Да... меня огорчают твои  слова,  раб...  Две  капли  небесной  росы,
сливающиеся вместе в цветочной чашечке... вот  чем  являются  два  сердца,
слившиеся в девственной, чистой любви... Два огненных луча,  соединяющиеся
в неугасимое пламя... вот что  значат  жгучие,  долгие  ласки  любовников,
соединившихся браком.
   Пока Джальма говорил о целомудренных радостях сердца,  он  выражался  с
неизъяснимой  прелестью.  Когда  же  речь  коснулась  не  столь  идеальных
наслаждений любви, его глаза заблистали, как звезды, он слегка затрепетал,
тонкие ноздри раздулись, золотистая кожа на  лице  порозовела,  и  молодой
человек снова впал в глубокую мечтательность.
   Феринджи, заметив его волнение, продолжал:
   - А если вы, подобно гордой и блестящей _райской птице_, султану  наших
лесов,  предпочтете   единственной   и   уединенной   любви   разнообразие
многочисленных наслаждений, если при вашей красоте, молодости и  богатстве
вы станете искать этих пленительных парижанок... - знаете, из ваших ночных
сладострастных видений, - этих очаровательных мучительниц ваших грез, если
вы бросите на них взгляд, смелый, как вызов, жалобный, как мольба, жаркий,
как страсть, - неужели вы думаете, что от огня ваших взоров  не  загорится
множество томных глаз? И это не будет монотонное насла