волнением:
   - Мадам... я вынужден говорить с вами очень строго... меня обязывает  к
этому долг... Все это  так  необычно,  что  я  должен  сообщить  судебному
ведомству, не медля  ни  минуты.  Вы  сознаетесь,  что  девушки  были  вам
поручены, и не хотите открыть, что с ними сталось!..  Выслушайте  же  меня
хорошенько: если вы отказываетесь дать  на  этот  счет  объяснение,  то  я
обязан обвинить вас в исчезновении сестер Симон... только вас одну... и вы
будете взяты под стражу...
   - Я! - с ужасом воскликнула Франсуаза.
   - Она! - закричал Дагобер. - Никогда!.. Повторяю,  я  обвиняю  во  всем
духовника, а не ее... Бедная моя жена... Разве можно ее арестовать!.. -  и
он подбежал к жене, как бы желая защитить ее.
   - К несчастью, месье, поздно! - сказал комиссар. - Вы подали мне жалобу
по поводу похищения двух девушек. По показаниям  вашей  жены,  только  она
одна замешана в этом похищении. Я должен ее отвести к прокурору, и он  уже
решит ее участь.
   - А я говорю вам, что не позволю увести мою жену!  -  угрожающим  томом
сказал Дагобер.
   - Я понимаю ваше огорчение, - холодно возразил комиссар, - но прошу вас
в интересах истины не  препятствовать  мере,  которой  через  какие-нибудь
десять минут уже физически нельзя будет препятствовать.
   Эти слова, произнесенные очень спокойно, вернули Дагоберу сознание.
   - Но позвольте же! - воскликнул он. - Ведь я не жену обвиняю!
   - Оставь, мой друг, -  с  ангельской  покорностью  заметила  несчастная
мученица. - Не думай обо  мне.  Господь  Бог  посылает  мне  новое  тяжкое
испытание! Я Его недостойная раба... Я должна с  благодарностью  исполнять
Его волю... Пусть меня арестуют... я и  в  тюрьме  не  скажу  больше,  чем
здесь, об этих бедных детях.
   - Но, помилуйте! вы должны сами видеть,  что  у  бедняги  голова  не  в
порядке, - убеждал Дагобер. - Вы не можете ее арестовать...
   -  Однако  против  лица,  которое  вы  обвиняете,  нет   ни   малейшего
доказательства, нет ни одного признака его соучастия в этом деле, да кроме
того его сан служит ему защитой. Позвольте мне увести с собой вашу жену...
Быть может, она вернется после первого же допроса... Поверьте, -  прибавил
растроганный комиссар, - мне очень прискорбно принимать  такие  меры...  и
как раз в ту минуту, когда ваш сын находится в заключении,  что,  конечно,
должно быть для вас...
   - Что?! - воскликнул Дагобер, с недоумением смотря на присутствующих. -
Что, что вы сказали?.. Мой сын?
   - Как, вы этого еще не  знаете?  Ах,  месье,  простите  тысячу  раз!  -
проговорил с грустным волнением комиссар. - Мне  очень  жаль,  что  я  вам
сообщил это печальное известие...
   - Мой сын! -  схватившись  за  голову,  повторил  Дагобер.  -  Мой  сын
арестован!
   - По политическому делу... и не особенно важному... - сказал комиссар.
   - Нет, это уж слишком!.. сразу  столько  горя!  -  воскликнул  Дагобер,
опускаясь в изнеможении на стул и закрывая лицо руками.


   Несмотря на душераздирающее  прощание  с  мужем  и  собственный  страх,
Франсуаза  осталась  верна  обещанию,  данному  аббату   Дюбуа.   Дагобер,
отказавшийся показывать против жены, облокотился на  стол  и,  под  гнетом
горькой думы, проговорил:
   - Вчера я был окружен семьей... у меня  была  жена...  сын...  мои  две
девочки... а теперь я один... один!..
   Когда он с мукой и отчаянием выговорил эти горькие  слова,  возле  него
послышался ласковый, грустный голос, скромно произнесший:
   - Господин Дагобер... я  здесь...  Если  вы  позволите,  я  останусь  с
вами... я буду помогать вам...
   Это была Горбунья.



АВТОРСКИЕ ПРИМЕЧАНИЯ

   1.  Читая  в  правилах  ордена  иезуитов  под  заглавием  "De   formula
scribendi"  о   восьмой   части   Установлений,   поражаешься   количеству
всевозможных писем, донесений, записей  и  других  заметок,  хранящихся  в
архивах ордена.
   Никакое государство никогда не обладало лучшей и более  информированной
полицией. Даже венецианское правительство уступало в этом иезуитам.  Когда
в 1606 году оно их изгнало из своих пределов, то,  завладев  их  бумагами,
поставило им в упрек опасное и чрезмерное любопытство. Эта полиция, тайные
ее розыски, доведенные до совершенства, дают  представление  о  могуществе
ордена,  всезнающего,  упорного  в  преследовании  цели,  сильного   своим
единением и связью между его членами,  как  того  и  требуют  его  уставы.
Становится понятным, почему генерал ордена мог сказать герцогу де Бриссак:
"Из этой комнаты я управляю не только Парижем, но и Китаем,  и  не  только
Китаем, но и всем миром, и никто не знает, какими путями это  достигается"
("Установления ордена  иезуитов  с  разъяснениями  и  латинским  текстом".
Париж, стр. 476-478).
   2. Провинциальные дома состоят в переписке с Парижем; они  поддерживают
также непосредственную связь с генералом, резиденция ко