| |
али судорожно сжиматься в
кулаки.
- К несчастью, больше я не могу ему сообщить ничего... ни тебе... ни
ему... хоть вы меня убейте!
Дагобер вскочил со стула. В ответе Франсуазы звучала все та же кроткая
и непоколебимая решимость. Старик окончательно потерял терпение и, боясь
дать волю своему гневу, так как это не повело бы ни к чему, бросился к
окну, раскрыл его и выставил голову, чтобы немножко освежиться. Холод его
успокоил, и он снова через несколько минут вернулся к жене и сел подле
нее. Франсуаза, вся в слезах, с отчаянием устремила взоры на распятие,
думая, что и ей выпало теперь нести тяжелый крест.
Дагобер продолжал:
- Насколько я могу судить по твоему тону, их здоровью ничто не
угрожает? Ничего с ними не случилось?
- О, нет! На это я могу ответить; они, слава Богу, совершенно
здоровы...
- Они одни ушли?
- Не спрашивай... я не могу отвечать...
- Увел их кто-нибудь?
- Оставь, мой друг, свои расспросы... я не могу...
- Вернутся они сюда?
- Не знаю...
Дагобер снова вскочил со стула и, снова сделав несколько шагов, овладел
собой и вернулся к жене.
- Я только одного не могу понять, - сказал он Франсуазе: - Какой тебе
интерес скрывать все это от меня? Почему ты отказываешься все мне
рассказать?
- Я не могу поступить иначе!
- Надеюсь, что ты переменишь свое мнение, когда я тебе открою одну
вещь, - взволнованным голосом продолжал Дагобер: - Если эти девочки не
будут мне возвращены накануне 13 февраля, - а до этого числа недалеко, -
то я стану для дочерей маршала Симона вором и грабителем... слышишь:
грабителем! - И с раздирающим душу воплем, отозвавшимся страшной болью в
сердце Франсуазы, он прибавил: - Выйдет, что я обокрал этих детей... Это
я-то, который употребил невероятные усилия, чтобы к сроку привезти их в
Париж!.. Ты не знаешь, что пришлось мне вынести за эту долгую дорогу...
сколько забот... тревог... Не легко мне было... возиться с двумя
молоденькими девушками... Только любовь к ним и преданность меня
выручали... Я ждал за все это только одной награды... я хотел сказать их
отцу: "Вот они, ваши девочки!"...
Голос Дагобера прервался; за вспышкой гнева последовали горькие слезы.
Солдат заплакал.
При виде слез, струившихся по седым усам старого воина, Франсуаза
почувствовала, что она начинает колебаться в своем решении, но, вспомнив о
словах духовника, о своей клятве, о том, что дело связано со спасением душ
бедных сироток, она мысленно упрекнула себя в готовности поддаться
искушению, за которое ее строго бы осудил аббат Дюбуа.
Она только робко спросила:
- Почему же тебя могут обвинить в ограблении этих девушек, как ты
уверяешь?
- Знай же, - ответил Дагобер, проводя рукой по глазам, - эти девушки
потому перенесли столько лишений и препятствий по пути сюда из Сибири, что
к этому побуждали их важные интересы и, может быть, громадное богатство...
Все это будет потеряно, если они не будут 13 февраля на улице св.Франциска
в Париже... И это произойдет по моей вине... так как ведь я ответственен
за все, что ты сделала!
- 13 февраля... на улице св.Франциска? - повторила Франсуаза, глядя с
удивлением на мужа. - Так же как и Габриель, значит?
- Что?.. Габриель?..
- Когда я его взяла... бедного, брошенного ребенка... у него на шее
была бронзовая медаль...
- Бронзовая медаль?! - воскликнул пораженный Дагобер. - И на ней
надпись: "В Париже вы будете 13 февраля 1832 г., на улице св.Франциска"?
- Да... Но откуда ты это знаешь?
- Габриель! - повторил, задумавшись, солдат, а потом спросил с
живостью: - А Габриель знает, что на нем была такая медаль, когда ты его
взяла?
- Я ему об этом говорила. В кармане его курточки я нашла еще бумажник,
полный каких-то документов на иностранном языке. Я отдала их моему
духовнику, аббату Дюбуа, и тот сказал, что ничего важного в них не
содержится. Затем, когда один добрый господин, некто Роден, взял на себя
воспитание Габриеля и поместил его в семинарию, аббат передал ему медаль и
бумаги Габриеля. Больше я ничего о них не слыхала.
Когда Франсуаза упомянула о своем духовнике, в голове Дагобера
мелькнуло одно предположение. Хотя он и не знал о тайных интригах, с
давних пор ведущихся против Габриеля и сирот, но он смутно почувствовал,
что жена его попала под влияние исповедника. Он не мог понять цели и
смысла этого влияния, но ухватился за эту мысль, потому что она частично
объясняла ему непостижимое запирательство Франсуазы в вопросе о девочках.
После нескольких минут раздумья солдат встал и, строго глядя на жену,
вымолвил:
- Во всем виноват священник!
- Что ты этим хочешь сказать?
- У тебя не может быть никакого интереса скрывать от меня детей! Ты
добрейшая из женщин; ты видишь мои страдания, и если бы ты дейс
|
|
