ица,
     Чертовой рожи боится.
     Но вишня каждое лето цветет,
     И каждый песнь отреченья поет.

     Хоть вишня сверху и красна,
     Но в косточке смерть затаила она.
     Лишь в небе создал вишни
     Без косточек всевышний.

     Бог-сын, бог-отец, бог -- дух святой,
     Душой прилепились мы к троице
     И, к ним уйти с земли спеша,
     Грустит немецкая душа.

     Лишь на небе вовеки
     Блаженны человеки,
     А на земле все грех да беда,--
     И кислые вишни, и горе всегда.

ПО СЮ И ПО ТУ СТОРОНУ РЕЙНА

     Пыл страстей и такта узы,
     Пламя роз в петлицах блузы,
     Сладость ласки, лжи гипноз,
     Благородство грешных поз,
     Вихрь и жар любовных грез --
     В том искусны вы, французы!

     А германский дух померк,
     В злобу рок его поверг,
     Из глубин сознанья бьет он,
     Злой наш дух! И все растет он,
     Ядом весь ;почти зальет он
     Твой бочонок, Гейдельберг:!

ЮДОЛЬ СТРАДАНИЙ

     Гуляет ветер на чердаке,
     В постель задувает сквозь дыры.
     Там две души-горемыки лежат,
     Так бледны, так слабы и сиры.

     и шепчет душа-горемыка другой:
     "Обвей меня крепче рукою,
     Прижмись губами к моим губам,
     И я согреюсь тобою",

     Другая душа-горемыка в ответ:
     "Твой взор -- защита от боли,
     От голода, холода, нищеты,
     От этой проклятой юдоли".

     И плакали, и целовались они
     В своей безысходной печали,
     Смеялись и даже запели потом,
     И наконец замолчали.

     А днем на чердак пришел комиссар
     С ученым лекарем вкупе,
     И тот усмотрел, что смерть налицо
     И в том и в этом трупе.

     И он разъяснил: "При желудке пустом
     Их, верно, стужа убила.
     Возможно, что смерть их уже стерегла
     И только 'быстрей-шстушша".

     И веско добавил: "В такой мороз
     Отапливать надо жилище,
     А спать на пуховиках,-- но суть,
     Конечно, в здоровой пище".

ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ МАССЫ

     "Блины, которые я отпускал до сих пор за три серебряных гроша,
      отпускаю отныне за два серебряных гроша. Все зависит от массы".

     Засел в мою память прочней мону