| |
был бы применим ко всем знаниям, безразлично, каковы их предметы; но так
как, пользуясь таким критерием, мы отвлекаемся от всякого содержания
познания (от отношения к его объекту), между тем как истина касается именно
этого содержания, то отсюда ясно, что совершенно невозможно и нелепо
спрашивать о признаке истинности этого содержания знаний" 19. - Здесь очень
определенно выражено обыденное представление о формальной функции логики, и
приведенное рассуждение кажется весьма убедительным. Но, во-первых, следует
заметить, что подобного рода формальное рассуждение обычно таково, что в
своем словесном изложении оно забывает то, чтб оно сделало своей основой и о
чем оно говорит. Было бы нелепо, слышим мы, спрашивать о критерии истинности
содержания знания; но, согласно приведенной выше дефиниции, истину
составляет не содержание, а соответствие его с понятием. Такое содержание,
как то, о котором говорится здесь, без понятия есть нечто лишенное понятия
и, стало быть, лишенное сущности; о критерии истинности такого содержания
нельзя, конечно, спрашивать, но по противоположной причине, а именно потому,
что оно из-за своей непонятийности не есть требуемое соответствие, а может
быть лишь чем-то принадлежащим к лишенному истины мнению. - Если мы оставим
в стороне упоминание о содержании, вызывающем здесь путаницу, в которую,
однако, формализм всякий раз впадает и которая заставляет его, как только он
вдается в разъяснения, говорить обратное тому, чтб он хочет сказать, и
удовлетворимся лишь абстрактным взглядом, согласно которому логическое есть
нечто лишь формальное и, лучше сказать, отвлекается от всякого содержания,
то мы получим одностороннее знание, не содержащее никакого предмета, пустую,
лишенную определений форму, которая, стало быть, так же не есть соответствие
(ибо для соответствия необходимы две [стороны ]), как и не есть истина. -
Априорным синтезом понятия Кант приобрел более высокий принцип, в котором
могла быть познана двойственность в единстве, стало быть, то, чтб требуется
для истины; но чувственный материал, многообразное, данное в созерцании,
слишком властвовали над ним, чтобы он мог отделаться от них и перейти к
рассмотрению понятий и категорий в себе и для себя и к спекулятивному
философствованию.
Так как логика есть наука об абсолютной форме, то это формальное, чтобы
быть истинным, должно иметь в самом себе содержание, соответствующее своей
форме; тем более что логически формальное должно быть чистой формой и,
следовательно, логически истинное должно быть самой чистой истиной. Вот
почему это формальное должно внутри себя быть гораздо богаче определениями и
содержанием, а также должно обладать бесконечно большей силой над
конкретным, чем это обычно признается. Логические законы сами по себе (если
отбросить все то, чтб и без того чужеродно, - прикладную логику и прочий
психологический и антропологический материал) ограничиваются обычно, кроме
положения о противоречии, несколькими убогими положениями об обращении
суждений и о формах умозаключений. Даже относящиеся сюда формы, равно как и
их дальнейшие определения, излагаются здесь лишь как бы исторически, а не
подвергаются критическому разбору с целью установить - истинны ли они в себе
и для себя. Так, например, форма положительного суждения рассматривается как
нечто вполне правильное в себе, хотя единственно от содержания зависит
истинность такого суждения. Есть ли эта форма в себе и для себя форма
истины, не диалектично ли внутри себя высказываемое ею положение -
"единичное есть нечто всеобщее", - исследовать это и не думают. Просто
считается, что это суждение само по себе способно содержать истину и что
приведенное положение, высказываемое всяким положительным суждением,
истинно, хотя непосредственно явствует, что ему не хватает того, чего
требует дефиниция истины, а именно согласия понятия со своим предметом. Если
принять предикат, который есть здесь всеобщее, за понятие, а субъект,
который есть единичное, за предмет, то они не согласуются между собой. Если
же абстрактно всеобщее, которое есть предикат, еще не составляет понятия
(для понятия, разумеется, требуется нечто большее) и если такой субъект
равным образом есть почти что грамматическое подлежащее, не больше, то как
может суждение содержать истину, коль скоро его понятие и предмет не
согласуются между собой или ему вообще не хватает понятия да, пожалуй, и
предмета? - Поэтому скорее невозможно и нелепо желание выразить истину в
таких формах, как положительное суждение или суждение вообще. Так же как
философия Канта не рассматривала категорий в себе и для себя, а лишь на том
ложном основании, что они-де субъективные формы самосознания, объявила их
конечными определениями, не способными содержать истинное, так она еще в
меньшей мере подвергла критике формы понятия, составляющие содержание
обычной логики. Эта философия, напротив, приняла часть указанных форм (а
именно функции суждений) за определения категорий и признала их
действительными предпосылками. Если даже не видеть в логических формах
ничего другого, кроме формальных функций мышления, то и в таком случае они
заслуживали бы исследования, в какой мере они сами по себе соответствуют
истине. Логика, которая этим не занимается, может притязать самое большее на
значение естественноисторического описания явлений мышления в том виде, в
каком они имеются налицо. Бессмертная заслуга Аристотеля, которая должна
наполнять нас величайшим чувством восхищения силой этого ума, состоит в том,
что он первый предпринял такое описание. Но необходимо идти дальше и познать
с одной стороны, систематическую связь между этими формами, а с другой - их
значение.
Членение
Понятие, согласно рассмотренному выше, есть единство бытия и сущности.
|
|
