| |
Если при поверхностном представлении о том, что такое понятие, всякое
многообразие находится вне понятия и понятию присуща лишь форма абстрактной
всеобщности или пустого рефлективного тождества, то уже можно напомнить
прежде всего, то, что и вообще для указания какого-нибудь понятия или для
дефиниции непременно требуется, чтобы к роду, который уже сам, собственно
говоря, не есть чисто абстрактная всеобщность, была прибавлена и
специфическая определенность. Если хоть мало-мальски серьезно поразмыслить
над тем, что это означает, то окажется, что тем самым различение
рассматривается как столь же существенный момент понятия. Кант положил
начало такому рассмотрению той в высшей степени важной мыслью, что
существуют априорные синтетические суждения. Этот первоначальный синтез
апперцепции есть один из глубочайших принципов спекулятивного изложения
(Entwicklung); он содержит начало истинного понимания природы понятия и
совершенно противоположен упомянутому выше пустому тождеству или абстрактной
всеобщности, которая не есть синтез внутри себя. - Однако этому началу мало
соответствует дальнейшее изложение (Ausfiihrung). Уже выражение "синтез"
легко приводит вновь к представлению о некотором внешнем единстве и простом
сочетании таких [моментов ], которые сами по себе раздельны. Затем
кантовская философия удовольствовалась лишь психологическим аспектом понятия
и снова возвратилась к утверждению о постоянной обусловленности понятия
многообразным, данным в созерцании. Эта философия объявила рассудочные
познания и опыт являющимся содержанием не потому, что сами категории
конечны, а потому, что исходила из психологического идеализма, из того, что
они только определения, проистекающие из самосознания. К тому же без
многообразного, данного в созерцании, понятие, [по Канту], опять-таки
бессодержательно и пусто, несмотря на то что оно a priori есть синтез, а
ведь будучи синтезом, понятие имеет определенность и различие внутри самого
себя. Поскольку эта определенность есть определенность понятия и тем самым
абсолютная определенность, единичность, понятие есть основание и источник
всякой конечной определенности и всякого многообразия.
формальное место, которое понятие занимает в качестве рассудка, находит
свое завершение в кантовском взгляде на то, что такое разум. Можно было бы
ожидать, что в разуме, этой наивысшей ступени мышления, понятие утратит ту
обусловленность, КОторую оно еще сохраняет на ступени рассудка, и достигнет
полной истины. Но ожидание это не сбывается. Так как Кант определяет
отношение разума к категориям как лишь диалектическое и притом понимает
результат этой диалектики просто как бесконечное ничто, то бесконечное
единство разума утрачивает еще и синтез, а тем самым и упомянутое выше
начало спекулятивного, истинно бесконечного понятия; оно становится
известным, совершенно формальным, чисто регулятивным единством
систематического применения рассудка. Кант считает злоупотреблением со
стороны логики то, что логика, которая должна быть только каноном
критической оценки, рассматривается как органон для образования объективных
взглядов. Понятия разума, в которых следовало бы ожидать более высокой силы
и более глубокого содержания, уже не имеют ничего конститутивного, как это
еще имело место у категорий; они только идеи; их, правда, вполне
дозволительно применять, но под этими умопостигаемыми сущностями, в которых
должна была раскрываться вся истина, разумеют не что иное, как гипотезы,
приписывать которым истину в себе и для себя было бы полным произволом и
безумной дерзостью, так как они не могут встретиться ни в каком опыте. -
Можно ли было когда-нибудь подумать, что философия станет отрицать истину
умопостигаемых сущностей потому, что они лишены пространственной и временнбй
материи чувственности?
С этим непосредственно связана точка зрения, с которой следует вообще
рассматривать понятие и назначение логики и которая в философии Канта
понимается так же, как это обычно принято, а именно отношение понятия и
науки о нем к самой истине. Уже выше было сказано о кантовской дедукции
категорий, что, согласно ей, объект, в котором объединяется многообразное,
охватываемое созерцанием, есть это единство лишь через единство
самосознания. Здесь, следовательно, определенно говорится об объективности
мышления, о тождестве понятия и вещи, которое и есть истина. Подобным
образом и вообще признается, что, когда мышление усваивает данный предмет,
это предмет тем самым претерпевает изменение и превращается из чувственного
в мыслимый, но что это изменение не только ничего существенного в нем не
изменяет, а, напротив, он истинен именно в своем понятии; в
непосредственности же, в которой он дан, он лишь явление и случайность; что
познание предмета, постигающее его в понятии, есть познание его таким, каков
он в себе и для себя, и что понятие и есть сама его объективность. Однако, с
другой стороны, опять-таки точно так же утверждается, что мы все же не можем
познавать вещей, каковы они в себе и для себя, и что истина недоступна
познающему разуму; что та истина, которая состоит в единстве объекта и
понятия, есть все же лишь явление и притом опять-таки потому, что
содержание-де есть лишь то многообразное, чтб дано в созерцании. По этому
поводу было уже отмечено, что, напротив, именно в понятии снимается это
многообразие, поскольку оно принадлежит созерцанию в противоположность
понятию, и что через понятие предмет возвращают к его неслучайной
существенности; эта существенность выступает в явлении, и именно поэтому
явление есть не просто нечто лишенное сущности (Wesenloses), а проявление
(Manifestation) сущности. Но ставшее вполне свободным проявление сущности и
есть понятие. - Это не значит, что положения, о которых мы здесь напоминаем,
|
|
