| |
ого, кого он называет
«благородным» человеком, но не в качестве представителя всех, а как правящего
аристократа. «Благородный» человек способен на жестокость и при случае на то,
что вульгарно рассматривается как преступление. Он обладает чувством долга
только по отношению к равным себе. Он покровительствует художникам и поэтам и
всем, кто владеет каким-либо мастерством, но делает это как существо более
высокого порядка, чем те, которые лишь умеют что-нибудь делать. На примере
воинов он научился связывать смерть с интересами, ради которых он борется,
жертвовать многим и относиться к делу достаточно серьезно, чтобы не щадить
людей, придерживаться неумолимой дисциплины и позволять себе в войне насилие и
коварство. Он сознает ту роль, которую жестокость играет в аристократическом
превосходстве: «Почти все, что мы называем „высшей культурой”, основано на
одухотворении и интенсификации жестокости». «Благородный» человек есть, в
сущности, воплощение воли к власти.
Что мы должны думать об учении Ницше? Насколько оно истинно? Является ли оно в
какой-то степени полезным? Есть ли в нем что-нибудь объективное или это просто
фантазия больного о
власти?
Нельзя отрицать, что Ницше оказал огромное влияние, но не на
философов-специалистов, а на людей литературы и искусства. Надо также признать,
что его пророчества о будущем до сих пор оказываются более правильными, чем
предсказания либералов и социалистов. Если Ницше — просто симптом болезни, то,
должно быть, эта болезнь очень широко распространена в современном мире. Тем не
менее в нем много такого, что надо отвергнуть просто как манию величия. Говоря
о Спинозе, он пишет: «Сколько личной робости и уязвимости выдает этот маскарад
больного затворника!» То же самое можно сказать и о нем самом, но с меньшим
колебанием, ибо он не поколебался сказать так о Спинозе. Ясно, что в своих снах
наяву он был воином, а не профессором, все люди, которыми он восхищался, были
военными. Его мнение о женщинах, как у каждого мужчины, есть объективизация
того чувства, которое он к ним испытывал, а это, очевидно, было чувство страха.
«Не забудь плетку!» — но 9 женщин из 10 вырвали бы у него эту плетку, и он это
знал, поэтому он держался подальше от женщин и тешил свое раненое тщеславие
злыми замечаниями.
Он осуждает христианскую любовь потому, что считает ее результатом страха: я
боюсь, что мой сосед обидит меня, поэтому я уверяю его, что люблю его. Если бы
я был сильнее и храбрее, я бы открыто показывал свое презрение к нему, которое
я, конечно, чувствую. Ясно, что Ницше не мог себе представить, чтобы человек
искренне чувствовал любовь ко всему человечеству, потому что он сам испытывал
ко всему ненависть и страх, которые был вынужден скрывать под маской надменного
безразличия. Его «благородный» человек, которым был он сам в своих мечтах,
полностью лишен сострадания, безжалостен, хитер, зол, занят лишь своей
собственной властью. Король Лир на пороге безумия
говорил:
...еще не знаю сам,
Чем отомщу, но это будет нечто,
Ужаснее всего, что видел свет.
Вот в нескольких словах вся философия Ницше.
Ницше никогда не приходило в голову, что стремление к власти, которым он
одаряет своего сверхчеловека, само порождено страхом. Те, кто не боится своих
соседей, не видят необходимости властвовать над ними. Люди, победившие страх,
не имеют неистовой способности неронов — «художников-тиранов» Ницше — искать
наслаждения в музыке и резне, в то время как их сердца полны страха перед
неизбежным дворцовым переворотом. Я не стану отрицать, что частично в
результате распространения учения Ницше реальный мир стал очень похож на его
кошмар, только кошмар от этого не делается менее отвратительным.
Следует признать, что имеется определенный тип христианской этики, к которому
осуждающая критика Ницше может быть применена справедливо. Паскаль и
Достоевский, которых он сам приводит в качестве примера, — оба имеют что-то
жалкое в своей добродетели. Паскаль принес в жертву своему Богу великолепный
математический ум, тем самым приписывая Богу жестокость, которая является
космическим расширением болезненных душевных мук самого Паскаля. Достоевский не
желал иметь ничего общего с «личной гордостью»; он согрешил бы, чтобы покаяться
и испытать наслаждение исповеди. Я не стану обсуждать вопрос, насколько в таких
помрачениях ума следует обвинять христианство, но я согласен с Ницше, считая
прострацию Достоевского презренной. Я должен согласиться и с тем, что прямота и
гордость и даже некоторое самоутверждение являются элементами самого лучшего
характера. Нельзя восхищаться добродетелью, в основе которой лежит страх.
Есть два вида святых: святой от природы и святой из боязни. Святой от природы
искренне и непосредственно любит человечество, он делает добро потому, что это
дает ему счастье. Святой из боязни, наоборот, подобен человеку, который не
ворует, потому что боится полиции, и который был бы злым, если бы его не
сдерживали мысли об адском пламени или о мести соседей. Ницше мог представить
себе только второй тип святого: он настолько полон страха и ненависти, что
искренняя любовь к людям кажется ему невозможной. Он никогда не представлял
себе человека, который, обладая всем бесстрашием и упрямой гордостью
сверхчеловека, тем не менее не причиняет страданий, потому что у него нет
такого желания. Может ли прийти кому-нибудь в голову, что Линкольн поступал так,
как он поступал, из-за страха перед адскими муками? И все-таки для Ницше
Линкольн — жалок, Наполеон — велик.
Остается расс
|
|
