р, «быть зятем». Если некоторая вещь имеет определенный 
набор качеств, то она может быть определена как «вещь, имеющая такие-то и 
такие-то качества». Из факта обладания этими качествами на основе чистой логики 
не может быть выведено ничего об ее относительных свойствах. Гегель полагал, 
что если достаточно знают о вещи, чтобы отличить ее от всех других вещей, то 
все ее свойства могут быть выведены посредством логики. Это была ошибка, и из 
этой ошибки вырастает все внушительное здание его системы. Это иллюстрирует 
важную истину, а именно, что чем хуже ваша логика, тем интереснее следствия, к 
которым она может привести.




Глава XXIII. 
БАЙРОН

По сравнению с нынешним веком XIX век кажется разумным, прогрессивным и 
приятным. Однако качествами, противоположными качествам нашего времени, 
обладали многие наиболее замечательные люди в эпоху либерального оптимизма. 
Когда мы рассматриваем людей не как художников или открывателей, не как 
симпатичных или антипатичных в соответствии с нашими собственными вкусами, но 
как силы, как причины изменения в общественной структуре, в суждениях о 
ценности и в интеллектуальном мировоззрении, мы находим, что развитие последних 
событий сильно меняет наши оценки, делая некоторых людей менее важными, чем они 
казались, а других — более важными. Среди тех, чье значение больше, чем 
казалось, Байрон заслуживает высокой оценки. На континенте такой взгляд не 
будет казаться удивительным, но в той части мира, где говорят на английском 
языке, это может показаться странным. Байрон оказал влияние на континенте, и не 
в Англии следует искать его духовное потомство. Большинству из нас его стихи 
часто кажутся плохими, а его сентиментальность — крикливой, но за границей его 
настроение и его взгляд на жизнь распространялись, развивались и 
преобразовывались до тех пор, пока они не стали так широко распространены, что 
превратились в факторы, влияющие на большие события.

Аристократический бунтарь, примером которого был Байрон в свое время, — это тип,
 резко отличающийся от вождя крестьянского или пролетарского восстания. Те, кто 
голоден, не нуждаются в разработанной философии, для того чтобы возбуждать или 
извинять недовольство, и все в этом роде кажется им лишь развлечением праздных 
богачей. Они хотят то, что имеют другие, а не некоторое неосязаемое и 
метафизическое благо. Хотя они могут проповедовать христианскую любовь, как это 
делали средневековые коммунистические бунтари, их реальные основания, для того 
чтобы поступать таким образом, очень просты: недостаток ее у богатых и сильных 
вызывает страдания бедных, и наличие ее у соратников по восстанию мыслится 
существенным для успеха. Но опыт борьбы приводит к разочарованию в силе любви, 
оставляя в качестве движущей силы голую ненависть. Бунтарь такого типа, если, 
подобно Марксу, он создает философию, создает ее с единственным намерением 
доказать неизбежность победы его партии, а не для изучения ценностей. Его 
ценности остаются простыми: благо состоит в том, чтобы досыта есть, а остальное 
— болтовня. Голодный человек, вероятно, и не должен думать иначе.

Аристократический бунтарь, поскольку он ест досыта, должен иметь другие причины 
недовольства. Я не включаю в число бунтарей лидеров фракций, временно 
находящихся не у власти. Я включаю в это число тех, чья философия требует 
определенных изменений, более крупных, чем их личный успех. Может быть, любовь 
к власти является основой этого недовольства, но в их сознании имеет место 
критика управления миром, которая, когда она развивается достаточно глубоко, 
принимает форму титанического, космического самоутверждения, или у тех, у кого 
осталось некоторое суеверие, сатанизма. И то и другое мы находим у Байрона. И 
то и другое в большинстве своем через людей, на которых он влиял, становится 
общепринятым среди слоев общества, которые едва ли можно считать 
аристократическими. Аристократическая философия бунтарства, развиваясь и 
изменяясь по мере того как она достигает зрелости, вдохновляет много 
революционных движений, начиная с карбонариев после падения Наполеона до 
переворота Гитлера в 1933 году. И на каждой стадии она вдохновляла 
соответствующий образ мыслей и чувств среди мыслителей и людей искусства.

Очевидно, аристократ не становится бунтарем, если он не темпераментен и если 
обстоятельства его жизни в какой-то мере не являются необычными. Обстоятельства 
жизни Байрона были очень необычны. Его ранними воспоминаниями были ссоры между 
родителями; его мать была женщиной, которой он боялся за ее жестокость и 
презирал за ее вульгарность. Его кормилица сочетала безнравственность со 
строжайшей кальвинистской религиозностью. Он стыдился своей хромоты, и она 
мешала ему быть вместе со своими сверстниками в школе. Десяти лет, после того 
как он жил в бедности, он внезапно оказался лордом и собственником Ньюстеда. 
Его двоюродный дед, «безнравственный лорд», которому он наследовал, убил 
человека на дуэли 30 лет назад и был с тех пор подвергнут соседями остракизму. 
Байроны были необузданным семейством, а Гордоны — семейство его матери — даже 
еще более необузданными. После нищеты городской окраины Абердина мальчик, 
естественно, радовался своему титулу и своему поместью и желал усвоить характер 
предков в благодарность за их земли. И если в новое время их воинственность 
приводила к непри