поративное или тоталитарное государство, в 
котором отдельный гражданин беспомощен. Руссо, кажется, понимает, что может 
оказаться трудным запретить все ассоциации, и добавляет, хотя и с некоторым 
запозданием, что если должны существовать подчиненные ассоциации, то чем больше,
 тем лучше, для того чтобы они могли нейтрализовать одна другую.

Когда в последней части книги он переходит к рассмотрению правительства, он 
понимает, что исполнительная власть неизбежно является ассоциацией, имеющей 
интерес и свою собственную всеобщую волю, которая легко может прийти в 
столкновение с всеобщей волей общества. Он говорит, что в то время как 
правительство большого государства должно быть сильнее, чем правительство 
малого, существует также большая необходимость в ограничении правительства 
посредством верховной власти. Член правительства имеет три воли: свою личную 
волю, волю правительства и всеобщую волю. Эти три воли должны образовывать 
crescendo, но обычно в действительности они образуют diminuendo. «Все 
способствует тому, чтобы отнять и справедливость и разум у человека, 
воспитанного для того, чтобы повелевать другими».

Таким образом, несмотря на непогрешимость всеобщей воли, которая «всегда 
постоянна, неизменна и чиста», остаются все старые проблемы уклоняющейся от 
закона тирании. То, что Руссо имеет сказать по этим проблемам, либо повторение 
Монтескье, причем это сознательно утаивается, либо отстаивание первенства 
законодательной власти, которая, если она демократична, идентична с тем, что он 
называет верховной властью. Широкие общие принципы, с которых он начинает и 
которые изображает так, как если бы они решали политические проблемы, исчезают, 
когда он снисходит до конкретных вопросов, в отношении решения которых они не 
дают ничего.

Осуждение книги современными Руссо реакционерами приводит читателя к тому, что 
он ожидает найти в ней гораздо более глубокое революционное учение, чем оно в 
действительности содержит. Мы можем проиллюстрировать это на примере того, что 
говорится о демократии. Когда Руссо использует это слово, он подразумевает, как 
мы уже видели, непосредственную демократию древнего города-государства. Такая 
демократия, отмечает он, никогда не может быть полностью реализована, поскольку 
люди не могут все время собираться и все время заниматься общественными делами. 
«Если бы народ состоял из богов, то он управлялся бы демократией. Столь 
совершенное правительство не годится для людей».

То, что мы называем демократией, он называет выборной аристократией. Это, 
говорит он, наилучшее из всех правительств, но оно не подходит для всех стран. 
Климат должен быть и не очень горячим, и не очень холодным. Производство не 
должно во многом превышать необходимое, так как, где это происходит, неизбежно 
зло роскоши, и лучше, чтобы эта роскошь ограничивалась монархом и его двором, 
чем распространялась в народе. Благодаря этим ограничениям для деспотического 
правительства сохраняется большая область. Тем не менее защита демократии, 
несмотря на ограничения, несомненно, была одним из тех моментов, которые 
сделали французское правительство непримиримо враждебным к его книге; второй 
момент заключался, и это было основным, в отвержении священного права королей, 
что подразумевалось в его учении об общественном договоре относительно 
происхождения правительства.

«Общественный договор» стал библией большинства вождей Французской революции, 
но, несомненно, так же как и Библия, он не был тщательно прочитан и еще в 
меньшей степени понят многими из его последователей. Он вновь вводит привычку к 
метафизическим абстракциям среди теоретиков демократии, и через его доктрину о 
всеобщей воле делается возможной мистическая идентификация вождя с его народом, 
которая не нуждается для своего подтверждения в столь земном средстве, как 
избирательная урна. Многое из философии Руссо могло быть использовано Гегелем 
[385 - Гегель особенно хвалит различение всеобщей воли и воли всех. Он говорит: 
«Руссо сделал бы значительный вклад в теорию государства, если бы он всегда 
учитывал это различие» («Логика», разд. 163).] в его защите прусской 
аристократии. Плоды этой практики были пожаты во время правления Робеспьера; 
диктатуры в России и Германии (особенно в последней) являются результатом 
руссоистского учения. Какие еще триумфы будущее предоставит этому призраку, я 
не осмелюсь предсказывать.




Глава XX. 
КАНТ

1. Немецкий идеализм 
вообще
В философии в XVIII столетии преобладал английский эмпиризм, в качестве 
представителей которого можно назвать Локка, Беркли и Юма. У этих людей 
существовал конфликт, которого они сами, по-видимому, не осознавали, между 
складом их ума и тенденцией их теоретических учений. По складу своего ума они 
были социально мыслящими гражданами, никоим образом не притязательными, не 
беспокоящимися напрасно о власти и настроенными в пользу терпимого мира, где в 
пределах закона каждый человек может поступать так, как ему угодно. Они были 
добродушными мирными людьми, вежливыми и добрыми. Но в то время как их характер 
был общественным, их теоретическая философия вела к субъективизму. Субъективизм 
не был новым направлением, он существовал в поздней античности, особенно важное 
место занимал он у св. Августина. Он был возобновлен в Новое время декартовским 
cogito и достиг кратковременной кульминации в монадах без окон Лейбница. 
Лейбниц полагал, что все в его опыте было бы неизменным, если бы остал