страхи.

В Париже его приветствовали многие ведущие математики и представители науки. Он 
был одним из тех, кто видел «Метафизические размышления» Декарта до выхода их в 
свет и написал против них возражения, которые были опубликованы Декартом с 
ответами на них. Вскоре вокруг Гоббса образовалась большая группа английских 
эмигрантов-роялистов, с которыми он общался. Некоторое время, а именно с 1646 
по 1648 год, он обучал математике будущего короля Карла II. Однако 
опубликование «Левиафана» в 1651 году вызвало недовольство им. Его рационализм 
оскорбил большинство эмигрантов, а его резкие нападки на католическую церковь 
оскорбили французское правительство. Поэтому Гоббс тайно бежал в Лондон, где 
подчинился Кромвелю и воздерживался от всякой политической деятельности.

Однако он не оставался праздным ни в этот, ни в какой-либо другой период своей 
долгой жизни. У него была полемика с епископом Брэмхоллом по вопросу о свободе 
воли; сам он был убежденным детерминистом. Переоценивая свои способности как 
геометра, он вообразил, что открыл квадратуру круга; по этому вопросу он очень 
самонадеянно начал дискутировать с Уоллисом, профессором геометрии в Оксфорде. 
И, естественно, профессор успешно его высмеял.

При Реставрации Гоббсу покровительствовали наименее искренние из друзей короля 
и сам король, который не только держал портрет Гоббса на стене, но и наградил 
его пенсией в 100 фунтов стерлингов в год, которую, однако, его величество 
забывал выплачивать. Лорда-канцлера Кларендона оскорбляла благосклонность, 
оказываемая человеку, подозреваемому в атеизме; такого же мнения был и 
парламент. После чумы и большого пожара, когда суеверные страхи народа возросли,
 палата общин назначила комитет, чтобы исследовать атеистические работы, особо 
упомянув работы Гоббса. Начиная с этого времени он не мог добиться разрешения 
печатать в Англии что-либо по дискуссионным вопросам. Даже свою историю Долгого 
парламента, которую он называл «Бегемот» (хотя она излагала самую 
ортодоксальную доктрину), пришлось напечатать за границей (1668). А собрание 
его сочинений появилось в 1688 году в Амстердаме. В старости его слава была 
значительно шире за границей, чем в Англии. Для того чтобы заполнить свой досуг,
 в возрасте 84 лет он написал латинскими стихами автобиографию, а в 87 лет 
опубликовал перевод Гомера. Я не мог установить, чтобы он написал какую-нибудь 
большую книгу после 87-летнего возраста.

Обратимся теперь к доктринам «Левиафана», на которых в основном и покоится 
слава Гоббса.

Уже в самом начале книги он провозглашает свой радикальный материализм. Жизнь, 
говорит он, есть не что иное, как движение членов тела, и поэтому автоматы 
имеют искусственную жизнь. Государство, которое он называет Левиафаном, — это 
создание искусства и фактически является искусственным человеком. Это больше, 
чем простая аналогия, и она разрабатывается в деталях. Верховная власть — это 
искусственная душа.

Договоры и соглашения, при помощи которых первоначально был создан Левиафан, 
заняли место божьего повеления, когда тот сказал: «Да будет человек».

Первая часть связана с человеком как индивидуумом и с такой общей философией, 
какую Гоббс считал необходимой. Ощущения возникают под действием объектов; 
цвета, звуки и т. д. не имеются в предметах. Качества в предметах, которые 
соответствуют нашим ощущениям, — это движения. Устанавливается первый закон 
движения и непосредственно применяется к психологии: воображение — это 
ослабленное ощущение, и оба являются движениями. Воображение спящего — это сны; 
религии язычников произошли из неумения отличать сны от бодрствования. 
(Опрометчивый читатель может применить тот же самый аргумент к христианской 
религии, но Гоббс слишком осторожен, чтобы сделать это самому [361 - Где-то он 
говорит, что языческие боги были созданы страхом людей, но что наш Бог является 
первым двигателем.].) Вера в то, что сны являются пророчеством, — это такое же 
заблуждение, как вера в колдовство и духов.

Последовательность наших мыслей не произвольна, а управляется законами — иногда 
законами ассоциации, иногда законами, зависящими от цели нашего мышления (это 
важно как применение детерминизма к психологии).

Гоббс, как и следовало ожидать, является убежденным номиналистом. Нет ничего 
общего, говорит он, кроме имен, и без слов мы не могли бы воспринимать никаких 
общих идей. Вне языка не было бы ни истины, ни лжи, так как «истина» и «ложь» — 
свойства речи.

Он рассматривает геометрию как единственную подлинную науку, созданную до сих 
пор. Разум является по своей природе исчислением и должен начинать с 
определений. Но в определениях необходимо избегать внутренне противоречивых 
понятий, что обычно не делают в философии. Например, «бестелесная субстанция» — 
это бессмыслица. Когда возражали против этого, утверждая, что бестелесная 
субстанция — Бог, Гоббс отвечал на эти возражения: во-первых, что Бог не есть 
объект философии, во-вторых, что многие философы думали, что Бог — телесен. Все 
ошибки в общих предложениях, говорит он, происходят от абсурдности (то есть от 
внутренних противоречий); он приводит как примеры абсурдности идею свободы воли 
и сыр с примесью хлеба. (Известно, что, согласно католической вере, элементы 
хлеба могут быть присущими субстанции, которая не является хлебом.
)
В этом отрывке у Гоббса проявляется старомодный рационализм. Кеплер пришел к 
общему