| |
нания. Гнусны основатели
тираний, включая Юлия Цезаря; напротив, Брут был доблестным человеком.
(Контраст между этим взглядом и взглядом Данте свидетельствует о том влиянии,
которое на Макиавелли оказала классическая литература.) Религия, по мнению
Макиавелли, должна играть выдающуюся роль в жизни государства не потому, что
она истинна, а потому, что служит общественной связью: римляне были правы,
делая вид, что верят в предсказания, и карая тех, кто пренебрегал ими. Церкви
своего времени Макиавелли предъявляет два обвинения: в том, что дурным
поведением она подрывает религиозную веру и что светская власть пап, с той
политикой, которую она порождает, является препятствием на пути объединения
Италии. Эти обвинения высказаны в выражениях весьма энергичных: «Народы,
наиболее близкие к римской церкви, главе нашей религии, оказываются наименее
религиозными... Мы близки или к погибели, или к наказанию... Итак, мы итальянцы,
обязаны нашей церкви и нашему духовенству прежде всего тем, что потеряли
религию и развратились; но мы обязаны им еще и худшим — тем, что сделалось
причиной нашей погибели. Именно церковь держала и держит нашу страну
раздробленной» [353 - Это обвинение оставалось справедливым вплоть до 1870 года.
].
Подобные отрывки неизбежно наводят на мысль, что Макиавелли восхищался Чезаре
Борджа не за цели, которые он перед собой ставил, а только за то искусство, с
которым он их преследовал. Восхищение искусством и делами, посредством которых
приобретается слава, достигало громадных размеров в эпоху Возрождения. Конечно,
чувство такого рода существовало всегда; многие враги Наполеона восторженно
восхищались им как военным стратегом. Однако в Италии во времена Макиавелли
псевдоартистическое восхищение ловкостью достигало намного больших размеров,
чем в предшествующие или последующие столетия. Было бы ошибкой пытаться
примирить это восхищение с теми более возвышенными политическими целями,
которые представлялись значительными Макиавелли: эти два чувства — культ
искусства достижения цели и патриотическая жажда единства Италии — жили в его
уме бок о бок, нисколько не сливаясь друг с другом. Именно поэтому Макиавелли
может расточать хвалу Чезаре Борджа за ловкость и хулить его за то, что по его
вине Италия остается раздробленной. Надо думать, что идеалом Макиавелли был
человек столь же ловкий и беспринципный (поскольку речь идет о средствах), как
Чезаре Борджа, но преследующий совершенно иные цели. «Князь» завершается
страстным призывом к Медичи освободить Италию из рук «варваров» (то есть
французов и испанцев), господство которых «смердит». Макиавелли не обольщал
себя тем, что такое дело будет предпринято из неэгоистических побуждений; на
такое дело может толкнуть только жажда власти и еще более — славы.
В «Князе» весьма откровенно отвергается общепринятая мораль, когда речь заходит
о поведении правителей. Правитель погибнет, если он всегда будет милостивым; он
должен быть хитрым, как лиса, и свирепым, как лев. Одна из глав (XVIII)
названа: «Как князья должны держать свое слово». Здесь мы узнаем, что они
должны держать слово только в том случае, если это выгодно. В случае же
необходимости князь должен быть вероломным.
«Однако необходимо уметь хорошо скрыть в себе это лисье существо и быть великим
притворщиком и лицемером: ведь люди так просты и так подчиняются необходимости
данной минуты, что кто обманывает, всегда найдет такого, который даст себя
обойти. Об одном недавнем примере я не хочу умолчать. Александр VI никогда
ничего другого не делал, как только обманывал людей, никогда ни о чем другом не
думал и всегда находил кого-нибудь, с кем можно было бы это проделать. Никогда
не было человека, который убеждал бы с большей силой, утверждал бы что-нибудь с
большими клятвами и меньше соблюдал; однако ему всегда удавались любые обманы,
потому что он хорошо знал мир с этой стороны. Итак, нет необходимости князю
обладать всеми описанными выше добродетелями, но непременно должно казаться,
что он ими наделен».
Важнее же всего для князя, продолжает Макиавелли, казаться религиозным.
Совершенно в другом тоне выдержаны «Рассуждения», которые по форме представляют
собой комментарий к Ливию. Здесь есть целые главы, которые кажутся написанными
чуть ли не Монтескье; под большей частью книги мог бы подписаться либерал XVIII
века. Четко сформулирована теория контроля и равновесия. Конституция должна
предоставлять часть в управлении и государям, и знати, и народу: «Тогда эти три
силы будут взаимно контролировать друг друга». Лучшая конституция та, что была
установлена Ликургом в Спарте, ибо она воплощала наиболее совершенное
равновесие; конституция Солона была слишком демократической и потому привела к
тирании Писистрата. Хорошей была и республиканская конституция Рима, ибо она
сталкивала сенат и народ.
Макиавелли повсюду употребляет слово «свобода» как обозначающее что-то
драгоценное, хотя что именно оно обозначает, не очень ясно. Оно, конечно,
унаследовано от античности и в дальнейшем было перенято XVIII и XIX столетиями.
Тоскана обязана сохранению своих свобод тому, что в ней нет владельцев замков
или дворян. («Дворяне», конечно, перевод неправильный, но льстящий [354 - В
подлиннике стоит слово «gentlemen», что можно понимать и как «дворяне», и как
«джентльмены» в современном смысле этого термина. — Прим. ред.].) По-видимому,
Макиавелли считал, что политическая свобода предполагает наличие в гражданах
известного рода личной добродетели. Единственная страна, говорит он, в которой
честность и религиозность еще велики в народе, — это Германия, и потому там
существует много республик. Вообще говор
|
|
