мог смириться с тем, что вижу окружающее не во сне: станцию, которую я только 
что осмотрел, мой городок, который вот-вот покажется на горизонте, овражек, 
встречу с родителями, при одной мысли о которой холодок пробегал по коже.
   Отчаяние, которое я испытывал на Восточном фронте, сменилось 
действительностью, о которой я почти совсем забыл и которая теперь снова 
вернулась так, как будто ничего и не произошло. Переход оказался слишком резким.
 Мне нужен какой-то фильтр. Гальс, остальные солдаты, война. Все, ради чего я 
должен был жить; все те, кто умер на моих глазах; те, без кого я никогда бы не 
задумался об этом, – все казалось несовместимым с тем, что должно произойти 
сейчас. Я не мог забыть прошлого, не мог отречься от него. У меня не оставалось 
никакого выхода.
   В голове все поплыло: будто лодка ни с того ни с сего пошла ко дну. Я шел на 
встречу, о которой столько мечтал и которой теперь так боялся.
   Низко над землей пролетел самолет. Не в силах совладать с собой, я бросился 
в овражек на дороге Самолет покружил сверху и исчез так же внезапно, как и 
появился. Схватившись за ствол яблони, я поднялся, сам не понимая, что 
произошло. Усталыми глазами смотрел на траву, на которой отпечатались мои следы 
Я медленно выпрямился. Трава напоминала непричесанные волосы. После зимних 
заморозков она была еще желтой и, как и я, стремилась вернуться к жизни. Трава 
не была высокой. Она напомнила мне о степи. Все казалосъ знакомым. Я снова упал.
 От яркого солнца закрыл глаза. Прикосновение к земле, которая одна знала, что 
произошло со мной, вернуло мне уверенность. Я успокоился и заснул.
   Лишь смерть может положить всему конец. Надежда оставалась, она остается 
всегда, что бы ни случилось. Проснувшись, я снова встал и пошел. Наверное, я 
спал несколько часов: солнце уже садилось, а когда я, наконец, дошел до городка,
 сгущались сумерки. Это было еще лучше, чем сияние солнца. Я боялся встречи с 
родителями. Мне тем более не хотелось наткнуться на тех, кого я раньше знал и 
кто, может быть, еще не забыл меня. Поэтому я пришел домой в конце дня. Я шел 
по улице так, будто ходил по ней только вчера. Я пытался идти медленно, но 
каждый шаг, казалось, звучал как на параде в Хемнице. Я прошел мимо двух 
мальчишек. Они даже не посмотрели на меня. Повернув за угол, я увидел родной 
дом. Сердце забилось так, что заболело в груди.
   На углу кто-то появился. Невысокая старушка со старой шалью на плечах. Даже 
эту шаль я давно знал. В руках у матери был кувшин с молоком. Она шла к соседям,
 с которыми я был близко знаком. Но ее путь пролегал мимо меня. Я подумал, что 
упаду в обморок. Она уже прошла полпути, а мне с трудом давался каждый шаг.
   Хотя от нахлынувших чувств в глазах потемнело, я узнал ее лицо.
   Сердце сжалось.
   Мать прошла мимо. Чтобы не упасть, я прислонился к с гене. Во рту возник 
горький вкус, будто от крови. Я знал, что через несколько минут она вернется 
тем же путем. Я хотел броситься за ней, но не мог и стоял как парализованный.
   Прошло несколько минут, и она снова появилась. Сумерки сгущались, и ее 
фигура казалась темнее.
   Она подходила все ближе и ближе. Я боялся пошевелиться, боялся напугать ее. 
Совершив над собой нечеловеческое усилие, я произнес:
   – Мамочка…
   Она замерла. Я сделал несколько шагов к ней и увидел, что она падает в 
обморок. Кувшин упал на землю. Я успел удержать ее, прежде чем она упала.
   Поддерживая маму, я поспешил к двери. В ней появился какой-то юноша. Мой 
младший брат. Испугавшись, он позвал:
   – Папа! Маму ведут домой! Ей плохо!
   Прошло несколько часов. Вокруг меня суетилась семья. Они смотрели на меня 
так, будто забыли, что земля круглая. Над очагом я увидел свою юношескую 
фотографию, а рядом вазочку с цветами.
   Прошло время. К концу подходила эта история. Всем нам – тем, кто ждал, и тем,
 кто, как я, надеялся, – понадобится много времени, чтобы смириться с 
действительностью.
   Я не хотел создавать трудностей. Близким тоже нужно время, чтобы привыкнуть. 
Соседи не должны сразу узнать, что я вернулся. Лучше держать наше счастье в 
тайне. В течение нескольких дней я приходил в себя и жил в комнате сестры. Пока 
я отсутствовал, она вышла замуж.
   … Пройдет время, и я вступлю в армию победителей – во французскую армию, в 
которой найдется место и бывшему врагу. Она помогла мне перейти к новой 
реальности, она стала тем «фильтром», о котором я мечтал.
   Еще бы! Ведь я подлый бош, и, зачислив в ряды французских вооруженных сил, 
мне оказывают невиданную честь.
   Я получал удовольствие от того, что у остальных вызывало лишь скуку. Я 
привык к дисциплине и без труда выходил первым: приходилось сдерживать себя, 
чтобы остальные не слишком завидовали мне.
   Я повстречался с разными людьми. Одни возненавидели меня. Другие, те, у кого 
доброе сердце, наливали пива, чтобы я хоть ненадолго забыл пережитое.
   Родители установили негласный запрет на разговоры о войне. Им я никогда не 
смогу рассказать все, что было.
   Я с упоением слушал рассказы тех, кто совершал геройские подвиги в армии 
победителей. Ведь я никогда не буду принят в их ряды.
   Кое-кто меня невзлюбил и вечно норовил ставить палки в колеса. В моем 
прошлом недруги видели сплошные ошибки и преступления. Но может, найдутся и те, 
которые поймут: неприятель так же, как и мы, ценит доблесть. А страдание не 
знает национальности.
   В рядах французской армии, в которую я записался на три года, пришлось