Мы встретились и с другими союзниками. Они были высокие, розовощекие, пухлые.
 Вели себя как хулиганы, но хорошо воспитанные. Их форма была изготовлена из 
мягкой ткани, вроде спортивного костюма, и они непрерывно двигали челюстями, 
будто жвачку жевали. Они не выражали радости от победы и не выглядели 
расстроенными. Им было все равно. Они просто выполняли изрядно поднадоевшие 
обязанности.
   Мы с любопытством их разглядывали. Наверное, со стороны можно было подумать, 
что мы – сторона, потерпевшая поражение, – попали в рай. Им же как раз 
недоставало радости.
   Американцы, разумеется, подвергали нас всяческим унижениям. Они разместили 
нас в лагере из палаток, забитом до отказа. Но, даже будучи в плену, солдаты 
вермахта продолжали соблюдать порядок. Так было под Харьковом, на Днепре, под 
Мемелем, и в Пиллау, и в степи. Под навесом спали больные и раненые.
   В центре лагеря американцы раскрыли ящики, наполненные консервами. Поддав их 
ногой, они высыпали консервы на землю и отошли, предоставив нам самим 
распределять пищу. Мы так изголодались, что забыли и об унижении, и о дожде, 
который превратил землю в месиво.
   Верхом роскоши стал порошковый лимонад: мы набирали в карманы воду и 
смешивали порошок. Американцы смотрели на нас и о чем-то болтали между собой. 
Наверное, они думали, как быстро согласились мы сдаться в плен и подчиниться 
условиям заключения, например раздаче пищи прямо под дождем. Разве мы не должны 
были ходить молча, с мрачными лицами, как все те, чьей гордости был нанесен 
удар? Мы вовсе не походили на немцев с тех кинолент, которые показали нашим 
тюремщикам перед отправлением. На нас не за что было сердиться: мы оказались не 
кровожадными «бошами», а просто оголодавшими людьми, которые мокнут под дождем, 
лишь бы им досталось хоть немного консервированного мяса. Мы были полумертвы, 
на лицах запечатлелся страх, валились с ног от усталости и бессонницы. Мы не 
требовали к себе вежливого отношения, нам нужно было лишь несколько часов сна.
   Прошло еще немного времени, и нас направили на фильтрацию в Мангейм.
   Гальс, Грандск, Линдберг и я так и не расставались, как держались мы вместе 
и в минуты опасности. Нам было ясно одно: для нас война кончилась. О том, 
каковы будут последствия, мы не задумывались. Слишком много всего произошло, и 
мы никак не могли сориентироваться в ситуации. Но знали, что худшее уже позади. 
Теперь бывшие германские солдаты проходят реорганизацию. Союзники пересчитают 
пленных и скажут, что с ними делать. В реорганизации помогали наши офицеры, 
которые ходили в лохмотьях по рядам среди с иголочки одетых победителей. 
Военнопленные получили сигареты, кому-то досталась даже жвачка. Они пожевали ее,
 засмеялись и проглотили. Потом мы получали приказ и стали строиться в отряды. 
Нас что, снова пошлют на фронт? Но это невозможно! Фельдфебель, который от 
всего происшедшего совсем одурел, рявкнул отряду:
   – Взять оружие!
   В ответ раздался взрыв хохота.
   Американцы совсем взбесились. Они вышли и стали на нас орать. Мы ничего не 
поняли, но стало ясно: надо вести себя как следует. Фельдфебель взял под 
козырек и застыл в ожидании выволочки.
   Некоторое время спустя военнопленных осмотрел врач. Кого-то послали в 
госпиталь, кого-то отправили к офицерам. Те записывали их в отряды по расчистке 
местности. Каждого проверяла специальная комиссия, в которой обычно состояли 
представители различных стран антигитлеровской коалиции: канадцы, англичане, 
французы, бельгийцы. Мои бумаги попали к французу. Тот дважды взглянул на меня, 
затем заговорил по-немецки:
   – Дата и место вашего рождения указаны верно?
   – Я.
   – Что-что?
   – Да, – ответил я, на этот раз уже по-французски. – Мой отец француз. – 
Теперь я говорил по-французски с таким же трудом, как по-немецки в Хемнице.
   Собеседник недоверчиво воззрился на меня. Помолчав минуту, он снова 
заговорил, теперь уже по-французски:
   – Так получается, вы француз?
   Я и не знал, что сказать. Три года немцы убеждали меня, что я немец.
   – Наверное, да, герр майор.
   – Что значит «наверное»?
   Я совсем смешался и замолчал.
   – Так почему же ты сражаешься в рядах противника?
   – Не знаю, герр майор.
   – Да что ты заладил: «герр майор», «герр майор»! Какой я тебе к черту «герр 
майор»! Называй меня господин капитан. Идем со мной.
   Он встал. Я поплелся за ним. В грязных рядах зеленых шинелей я различил 
взгляд Гальса. Я махнул ему и тихо проговорил:
   – Гальс, оставайся здесь. Я мигом.
   – С кем это ты там разговариваешь? – раздраженно спросил капитан.
   – Это мой друг, господин капитан. – Я никак не мог перейти на французский.
   – Да перестань ты говорить по-немецки. Что ж, французский-то совсем позабыл? 
Ступай сюда.
   Я пошел за ним по бесконечным коридорам и испугался, что не смогу снова 
найти Гальса. Наконец мы зашли в какой-то кабинет. Четверо французов беседовали 
с женщиной. Та вроде бы обращалась к ним по-английски.
   Капитан сказал, что у нас возникло затруднение. Меня подвергли подробному 
допросу. Но ответы не показались им слишком убедительными. Голова раскалывалась.
 Мои оправдания никто не слушал.