оставалось еще множество тех, для кого игра подошла к концу. Понятно, что 
матерям с детьми, цепляющимися за юбку, не справиться с танками, гаубицами, 
пулеметами и штыками русских.
   Когда мы прибыли в Мемель, грузовики толкали люди, а танки без горючего 
застряли в длинной колонне. Наши возможности оказались на пределе. Те, в ком 
оставалась хоть капля жизни, пусть даже не вполне сознательной, пытались 
сделать все, чтобы избежать смерти. Раненые продолжали сопротивляться, пробивая 
себе путь среди тех, кто уже пал смертью храбрых.
   Мемель продолжал жить, несмотря на разрушения и пожары, дым и бесконечные 
налеты русских самолетов, грохот артиллерии и порывы метели.
   Мне снова не хватает слов, чтобы описать увиденное. Теперь я понимаю: 
словами можно описать только нечто малозначительное. Но рассказать, как 
закончилась война в Пруссии, невозможно. Я был во Франции. Видел там и 
перевернутые машины, и взорванные дома. Как-то по нашей части даже открыли 
огонь из пулемета. Но мои воспоминания об этих событиях лишены чувства ужаса. Я 
скорее вспоминаю о происшедшем как о путешествии, предпринятом в чьем-то 
обществе. Во Франции к тому же стояла отличная погода. В Пруссии же валил снег. 
Все и вся погибало. Беженцы умирали тысячами, и все мы были не в силах им 
помочь. Даже те, у кого есть воображение, и то не сумеют представить, что 
пережил я.
   Мы достигли Мемельского тупика, полукруга длиною километров тридцать, 
выходящего в Балтийское море. За густым туманом слышно было, как плещутся волны.
 В течение всей зимы нам удавалось каким-то чудом удерживать этот участок, 
несмотря на бомбардировки и атаки русских, сил у которых прибывало. Здесь же 
находились многие тысячи беженцев. То, что пришлось испытать им, описать 
невозможно. Они ожидали, что их эвакуируют по морю до того, как будут вывезены 
войска.
   В развалинах Мемеля не могли укрыться все прусские беженцы. Мы немногим 
могли помочь им. Но они сковывали наши движения и систему обороны, которая и 
без того оставляла желать лучшего. От грохота разрывов не слышны были ни крики, 
ни стоны. Плечо к плечу с нами оборонялись бывшие элитные части, отряды 
«фольксштурма», солдаты с ампутированными конечностями, которых снова взяли на 
службу организаторы обороны, женщины, дети, подростки и инвалиды – все мы 
оказались распятыми под туманом, освещаемым лишь вспышками разрядов и снегом. 
Так заканчивалась война. Паек резко уменьшился. Порций, выдававшихся на пятерых,
 не хватило бы и школьнику. Постоянно звучали приказы сохранять спокойствие и 
порядок. Днем и ночью выходили из порта разные суда, нагруженные до предела. К 
причалам стекались беженцы, становившиеся удобной мишенью для русских пилотов. 
Бомбы разрывались в толпе, люди кричали, но оставались ждать прихода следующего 
корабля. Чиновники пытались повлиять на толпу, но любые слова потеряли здесь 
всякий смысл.
   Многие кончали жизнь самоубийством, и их даже не пытались остановить. Если 
бы мы капитулировали, этот кошмар бы прекратился. Но одно слово «Россия» 
вызывало в нашем сознании панический ужас. О капитуляции не могло быть и речи. 
Мы должны выстоять, выстоять любой ценой. Когда-нибудь нас эвакуируют по морю. 
Возможно, у немецкого командования были другие планы. Вероятно, генералы 
собирались превратить Мемель в плацдарм для контратаки против советских войск. 
У тех, кто находился в городе, эта мысль вызывала лишь смех. Но в Мемеле 
продолжали высаживаться солдаты, а гражданские тем временем покидали город. Мы 
могли предполагать лишь, что солдаты прибыли к нам на подмогу. Всякая мысль о 
контратаке казалась безумием.
   Наше упорное сопротивление вызвано было убеждением: эвакуируют последнего 
мирного жителя, заберут и нас. Мы должны выстоять, даже если у нас не останется 
никаких других чувств, кроме отчаяния.
   В Мемеле все участвовали в обороне. Дети помогали раненым, разносили еду, 
несмотря на голод, подавляя страх, который в данных обстоятельствах был бы 
вполне оправдан. Они делали все, что указывали старшие, не возражая и не 
жалуясь. Те, кому удалось выжить, уже не смогут, как обычные люди, воспринимать 
простую жизнь с ее трудностями. Немцы испытали горе до конца. Я не могу не 
восхищаться их благородством.
   На передовой царил беспорядок. Часто гражданские сражались плечом к плечу с 
солдатами. Среди них было много женщин. Фронт выстоял, но какой ценой! Да и что 
значит «выстоял»? Мы не сдались сразу везде, кое-где удавалось прорваться. 
Линия фронта постепенно сокращалась. Большую роль в обороне сыграли 
противотанковые траншеи, которые мы заранее вырыли. Русские рассчитывали в 
основном на авиацию и тяжелую артиллерию, мощь которой они постоянно усиливали.
   Однако наступление дорого обошлось и им. Сокращение линии фронта позволило 
сконцентрировать оборону. На подходе к Мемелю образовались скопления подбитых 
русских танков. Противотанковая оборона приносила свои результаты. Добровольцы 
из гражданских развозили мины и закладывали их во время небольших контратак, 
предпринимавшихся только с целью этого маневра. Однако против авиации мы были 
бессильны. Почти непрерывно летали русские бомбардировщики. К северо-западу от 
нас за два дня русские восемь раз совершали налеты на сброшенные с рельс вагоны.
 Остатки нашей противовоздушной обороны сосредоточивались на причале, где 
наиболее велика была опасность. Русские пилоты оценили опасность ПВО и 
предпочитали атаковать там, где им не могли оказать сопротивления.
   Итак, Мемель держался. Держался, невзирая на мороз, пожары, голод, невзирая 
на гибель солдат, ежедневно вычеркиваемых из списков.
   Как-то во второй половине дня части нашей знаменитой дивизии были 
сгруппированы в одной точке. Были розданы боеприпасы, яблочный сок, маргарин и