солдаты. А издалека подходили новые роты.
   – Их не меньше трех сотен, а то и все четыре, – шепнул находившийся рядом со 
мной солдат. – Ты только посмотри.
   Позади избы стояли бочки с дегтем. Стараясь не производить шума, мы отошли 
за бочки. И тут же оказались лицом к лицу с четырьмя русскими разведчиками. Они 
также спрятались за бочки. Русские не отрывали от нас взгляда. Казалось, обе 
стороны охватила какая-то заторможенность. Никто не стрелял. Широко раскрыв 
глаза, мы смотрели друг на друга. Рассчитанными движениями и мы и русские 
отошли под прикрытие дома.
   – Ну, хватит, – пробурчал Винер. – Уходим. Было такое чувство, будто мы 
видели сон.
   Через четверть часа мы уже рыли окопы на севере деревни. Согласно данным 
разведки, против нас выступил пехотный полк, состоящий из двухсот-трехсот 
человек. Нас было тоже триста, и приказа отступать не последовало.
   Один за другим текли часы напряженного ожидания. Мы привыкли к тому, что 
русские запрягают медленно. Но прекрасно знали, какая яростная атака нам 
предстоит. К вечеру русские осторожно, пользуясь сумерками, приблизились к 
избам. Теперь их пехотинцы не стремились сломя голову бросаться в бой, как под 
Белгородом или на Днепре. Советское верховное командование приказало отказаться 
от бессмысленного героизма. Несмотря на стремление отомстить и как можно скорее 
захватить немецкие города, русские понимали, что сопротивление будет отчаянным. 
Они возлагали большие надежды на танки и авиацию, считая, что те быстрее 
покончат с нашими маленькими, плохо вооруженными соединениями.
   С немецкой стороны теперь тоже редко встречались солдаты, идущие в 
бессмысленные атаки под боевые кличи. Большевики также воевали «по-европейски», 
используя перенятые у нас приемы. Однако нам от этого было не легче.
   Наш взвод открыл стрельбу по приближавшемуся к нам русскому патрулю. Зенитки 
мы оставили на потом: снарядов не хватало.
   Это было первое столкновение. Тем, кто привык к огненным бурям, оно казалось 
малозначительным. Произойди что-либо подобное где-нибудь в Париже, обезлюдел бы 
целый район города, а в газетах появились бы умопомрачительные заголовки. У 
каждого времени свои законы…
   Русские под прикрытием темноты и тумана подбирались к нашим позициям. От 
мысли, что они вот-вот появятся перед нами, становилось тоскливо. Вдруг этот 
вечер – последний в нашей жизни? Две тысячи пройденных километров, кровь и 
страх – все подойдет к завершающему концу. Возможно, сегодня – последняя ночь. 
Мы не знали, на что надеяться. Но ночь прошла спокойно. Время от времени 
вспыхивали огни. Русские не слишком торопились. Они наблюдали за нами, а мы 
следили за ними.
   Мне даже удалось соснуть, хотя мы должны были караулить непрерывно. Спали и 
многие другие. Лишь мороз помешал нам как следует отдохнуть.
   Наступил рассвет. И тут содрогнулись небо и земля. Обычно дождь приглушал 
звуки, но теперь мы ясно различали передвижение множества танков. Русская 
пехота спокойно ждала нашей гибели.
   Мы знали, что против танков бессильны. Противотанковых орудий у нас нет, а 
гранаты не остановят такую массу танков. Волосы встали дыбом. Мы, как обычно, в 
спешке стали готовиться к отступлению.
   Мотоциклисты передавали приказы командования. Орудия тащили на руках: мы не 
могли позволить, чтобы русские услыхали шум двигателей. Рота отошла в молчании, 
достойном быть запечатленным в голливудском фильме про индейцев. Остались лишь 
солдаты прикрытия: три взвода по десять человек в каждом. Солдатам роздали по 
две противотанковые мины.
   В моем взводе были два солдата: Смелленс и парнишка, специально обученные 
обращению с противотанковыми минами. Их прикрывали я, Линдберг и еще двое наших.
 Впервые я был назначен командиром: на меня возложили ответственность за жизнь 
пятерых товарищей. Во втором взводе противотанковые мины должен был ставить 
Ленсен.
   В каждом взводе было по зенитному орудию – тяжелому, неповоротливому. На 
всех – всего восемнадцать снарядов. При наибольшей удаче мы могли бы остановить 
восемнадцать из шестидесяти-восьмидесяти танков, которые приближались к нам.
   Поняв всю безвыходность своего положения, мы застыли от страха. Лейтенант 
Воллерс обнадежил нас. Когда пять-шесть танков загорятся, сказал он, это 
деморализует русских, и через сутки мы вернемся в роту. Но никакие заверения не 
могли отвлечь нас от простейших арифметических подсчетов. Сегодня, в этот 
проклятый день, видно, настанет и наша очередь.
   Наш взвод слушал последние указания начальства, а за нами молча следовала 
остальная рота. Урчание танков не прекращалось. Рядом с ветераном я приметил 
Гальса и пошел последний раз пожать им руку. Решив дать Гальсу что-нибудь на 
память, чтобы тот переслал это моей семье, я пошарил в карманах, но ничего не 
нашел. Пришлось ограничиться кривой ухмылкой.
   Воллерс ушел. Отряды разделились. Я остался наедине со своим взводом и со 
взводом приятеля Линдберга. Правда, полагаться на такого друга было нельзя: он 
весь побелел от страха. Я сам тоже был слишком молод для возложенной на меня 
задачи. Бросил беглый взгляд на своих подчиненных. Они смотрели на юг, откуда 
доносился звук. Ленсен крикнул что-то и указал на группу из четырех-пяти 
строений – вероятно, хутор. Мы побежали за ним. Третий взвод принялся искать 
укрытие на дороге.
   Ветер усиливался. Пошел снег. Русские начали обстрел только что оставленных 
нами позиций. Дома в расположенной в километре от нас деревне взлетели на 
воздух. Я в спешке послал двух бойцов на позицию близ корней выкорчеванных