им из организаторов тайного сотрудничества с нею 
с целью в нарушение и обход Версальского мирного договора 1919 г. осуществить 
новое вооружение Германии. Первоначально относился к нацизму отрицательно, но 
впоследствии признал гитлеровский режим. В 1930-1932 гг. – депутат рейхстага, в 
1934-1935 гг. – военный советник Чан Кайши в Китае. Умер в Берлине 29 декабря 
1936 г.
 {168} О подготовке и заключении германо-советского договора о ненападении от 
23 августа 1939 г. с дополнительным секретным протоколом подробно см.: Иоахим 
фон Риббентроп. Мемуары нацистского дипломата. М., РУСИЧ, 1998, с. 187-192. В 
частности, Риббентроп констатирует: «В начале беседы [со Сталиным] я высказал 
желание Германии поставить германо-советские отношения на новую основу и прийти 
к компромиссу наших интересов во всех областях; мы хотим договориться с Россией 
на самый долгий срок. [… ] Затем заговорил Сталин. Кратко, точно, без лишних 
слов. То, что он говорил, было ясно и недвусмысленно и показывало, как мне 
казалось, желание компромисса и взаимопонимания с Германией. Сталин использовал 
характерное выражение: хотя мы многие годы поливали друг друга бочками навозной 
жижи, это еще не причина для того, чтобы мы не смогли поладить друг с другом. 
Свою речь 10 марта 1939 г. он произнес сознательно, чтобы намекнуть о своем 
желании взаимопонимания с Германией. Как видно, у нас это поняли правильно. 
Ответ Сталина был столь позитивен, что после первой принципиальной беседы, в 
ходе которой мы конкретизировали взаимную готовность к заключению пакта о 
ненападении, мы сразу же смогли договориться о материальной стороне 
разграничения наших обоюдных интересов и особенно по вопросу о германо-польском 
кризисе. На переговорах царила благоприятная атмосфера, хотя русские известны 
как дипломаты упорные. Были разграничены сферы интересов в странах, лежащих 
между Германией и Советским Союзом. Финляндия, большая часть Прибалтийских 
государств, а также Бессарабия были объявлены принадлежащими к советской сфере. 
На случай возникновения германо-польского конфликта, который в создавшемся 
положении казался не исключенным, была согласована „демаркационная линия“. [… ] 
Затем в том же самом помещении (это был служебный кабинет Молотова) был 
сервирован небольшой ужин на четыре персоны. В самом начале его произошло 
неожиданное событие: Сталин встал и произнес короткий тост, в котором сказал об 
Адольфе Гитлере, как о человеке, которого он всегда чрезвычайно почитал. В 
подчеркнуто дружеских словах Сталин выразил надежду, что подписанные сейчас 
договоры кладут начало новой фазе германо-советских отношений. Молотов тоже 
встал и тоже высказался подобным образом. Я ответил нашим русским хозяевам в 
таких же дружеских выражениях. Таким образом, за немногие часы моего пребывания 
в Москве было достигнуто такое соглашение, о котором я при своем отъезде из 
Берлина и помыслить не мог и которое наполняло меня величайшими надеждами 
насчет будущего развития германо-советских отношений. [… J. Когда я докладывал 
Адольфу Гитлеру о московских переговорах, у меня сложилось впечатление, что и 
он, безусловно, воспринимает этот компромисс с Россией всерьез».
 {169} См. также письменное заявление заместителя статс-секретаря министерства 
иностранных дел Германии посла Фридриха Гауса от 15 марта 1946 г., сделанное 
для Международного военного трибунала в Нюрнберге. В нем говорится: «23 августа 
около полудня самолет имперского министра иностранных дел, которого я 
сопровождал в качестве советника по международно-правовым вопросам на 
запланированные переговоры, прибыл в Москву. Во второй половине того же дня 
состоялась первая беседа господина фон Риббентропа с господином Сталиным [… ]. 
С этой долго продолжавшейся беседы имперский министр иностранных дел вернулся 
весьма удовлетворенный и высказался в том смысле, что все это, можно не 
сомневаться, приведет к заключению тех соглашений, к которым стремится 
германская сторона. Продолжение переговоров, при котором должны были быть 
обсуждены и изготовлены подлежащие подписанию документы, намечено на поздний 
вечер I… ]. С русской стороны переговоры велись господами Сталиным и Молотовым 
[.., ]. Быстро и без всяких трудностей было достигнуто соглашение относительно 
текста германо-советского пакта о ненападении. [… ] По сравнению с пактом о 
ненападении гораздо дольше велись переговоры об особом секретном документе, 
который, как мне помнится, получил наименование „секретный протокол“ или 
„секретный дополнительный протокол“ и содержание которого сводилось к 
разграничению сфер интересов обеих сторон на европейских территориях, лежащих 
между обоими государствами [… ]. Что касается польской территории, то была 
установлена демаркационная линия. [… ]. В отношении Польши было достигнуто 
соглашение примерно того содержания, что обе державы рассматривают 
окончательное урегулирование относящихся к этой стране вопросов во взаимном 
согласии [… ]. Пока готовились чистовые экземпляры документов, господину 
Риббентропу был подан завтрак, во время которого он в ходе возникшей беседы 
рассказал, что публичная речь Сталина, произнесенная весной [на XVIII съезде 
партии], содержала одну фразу, которая, хотя Германия в ней и не была названа, 
была воспринята так, будто господин Сталин тем самым хотел намекнуть, что 
Советское правительство считает возможным и желательным достигнуть лучших 
отношений с Германией. На это господин Сталин ответил лаконичной репликой [… ]: 
„Таково было намерение“. В сделанной тем же Гаусом протокольной записи беседы 
Риббентропа со Сталиным и Молотовым после подписания документов в ночь с 23 на 
24 августа 1939 г. говорилось: „В ходе беседы Сталин спонтанно произнес речь в 
честь фюрера: „Я знаю, как сильно немецкий народ любит своего фюрера, и пото