ные о количестве уже готовых самолетов и именно тогда бомбят эти аэродромы. 
Я придерживался мнения: надо что-то предпринимать с целью помешать Royal Air 
Forse{285} наносить удары по специально избранным точечным целям. Если бы у нас 
однажды появился «Ме-262», причем исключительно в виде истребителя, мы, как я 
полагаю, смогли бы успешно наносить контрудары вражеской авиации. Гитлер 
отнесся к этим словам с раздражением и стал распространяться насчет 
предназначения турбореактивных истребителей. Я ответил, что мы должны исходить 
из реальностей.
 В один из следующих вечеров Гитлер заговорил о событиях 20 июля и 
последовавших затем судебных процессах. Он сказал, что все расследованное и 
доложенное ему Гиммлером привело к его болезни. Ни один человек не может себе 
представить, какие боли ему ежедневно приходится выносить. Оказывается, 
противнику было выдано все: и подготовка к кампании во Франции, и дата 
наступления, и цели первых операций. Выдан был врагу и день начала похода на 
Россию. В Германии уже ничто не остается тайным. Но наиболее коварным образом 
действовал адмирал Канарис. И Герделер тоже был одним из самых ангажированных 
заговорщиков, с ним теперь все ясно. Он во всем признался, а вот Канарис, тот 
все отрицает.
 Основная масса схваченных злоумышленников, говорил Гитлер, была вовлечена в 
заговор более или менее случайно. Число заангажированных заговорщиков, целиком 
и полностью участвовавших в осуществлении преступных планов, совсем невелико. 
Активным участником заговора фюрер назвал генерала фон Трескова: его рука была 
повсюду, но потом он по своей воле лишил себя жизни, а это значит, что он 
трезво оценил положение, когда покушение сорвалось. Фюрер показался мне 
особенно удрученным тем, что многие заговорщики были по происхождению из 
«образованных кругов»: именно таким людям он в большей или меньшей мере слепо 
доверял. Его заставляет страдать и вызывает у него отвращение не то, что они 
предали его лично, а то, что они предали Германию. «Я уже довольно давно, – 
продолжал Гитлер, – знал, что „лучшие круги“ нашего народа – против меня. Но 
искусство не ведать колебаний – вот неиссякаемый источник моей силы!».
 В других случаях Гитлер начинал говорить о боевых действиях на фронтах. 
Поскольку сейчас положение там было более или менее спокойным, он рассуждал о 
том, что противник рано или поздно выдохнется. Он все дожидается того момента, 
когда между Америкой и Англией произойдет разрыв и вражеская коалиция 
развалится: не может себе представить, чтобы англичане признали главенство 
американцев в Европе. Я отвечал, что у меня мнение другое. Политика Черчилля 
показывает, что он целиком и полностью на стороне американцев. К тому же у 
американцев – огромный перевес, который позволяет им теперь действовать в 
Европе в соответствии с их собственными взглядами и потребностями. Англичане 
уже не могут сказать ни слова. Потом фюрер к этой теме больше не возвращался.
 Во второй половине дня 1 ноября у Гитлера состоялась продолжительная беседа 
наедине с генерал-полковником фон Граймом. Потом я спросил Грайма о результатах.
 Он ответил: пока все остается по-старому. Я был рад такому решению. Хотя я мог 
бы во многом упрекнуть Геринга, смена командования люфтваффе в то время была 
совершенно бесперспективной. Гитлер согласился со мной, но сказал, что следует 
назначить нового начальника ее генерального штаба. Я предложил кандидатуру 
генерала Коллера, который как начальник штаба оперативного руководства 
люфтваффе знает все проблемы; он казался мне в той обстановке наиболее 
подходящим для данной должности благодаря своему спокойствию и уравновешенности.
 Это решение совпадало и с намерениями Геринга, и таким образом Коллер стал 
последним начальником генерального штаба люфтваффе.




 «Ареопаг»


 К 11 ноября я выехал в Берлин, чтобы принять участие в «ареопаге», который 
Геринг созывал в Военно-воздушной академии, расположенной в берлинском 
пригороде Гатов. Руководить этим совещанием он поручил генералу Пельтцу. Среди 
участников я увидел известных летчиков – истребителей и бомбардировщиков, в том 
числе и Галланда. Заседание открыл Геринг. Он сказал, что люфтваффе оказалась 
несостоятельной и мы должны критически отнестись к этому, чтобы изменить 
положение вещей. Это следовало понимать так, что критика не должна затронуть 
верхушку люфтваффе и его самого, а также не следует обсуждать вопрос о «Ме-262».
 От слов Геринга у меня возникло впечатление, что весь этот «ареопаг» – дело 
бесполезное, ибо обе темы в большей или меньшей степени и есть основная причина 
нынешнего жалкого положения люфтваффе.
 Призвав присутствующих помочь ему восстановить репутацию люфтваффе, Геринг 
удалился. Председательское место занял Пельтц. Я не мог избавиться от чувства, 
что он стоит перед неразрешимой задачей. Он знал, что такое «ареопаг», а именно 
– трибунал с неограниченными полномочиями. Но таковым наше собрание, после того 
как Геринг заранее поставил ему определенные рамки, быть не смогло. Обсуждение 
шло то в ложном направлении, то по второстепенным вопросам, но в любом случае – 
не по коренным проблемам люфтваффе. В конечном счете все свелось к таким 
вопросам, как, скажем, необходимость укрепления национал-социалистического 
мировоззрения в люфтваффе, особенно среди командиров самолетов, и заседание 
закончилось безрезультатно. Заключительный протокол, который Геринг потом