от основания 
полуострова Котантен до побережья Бискайского залива – приказ, который никак не 
соответствовал положению в данном районе. Наступление захлебнулось ввиду 
превосходства противника в воздухе, противопоставить которому нам было нечего.




 Резкое ухудшение моего здоровья


 В первые дни августа мое здоровье катастрофически ухудшилось из-за пережитого 
сотрясения мозга. Усилились головные боли, чувствовал я себя отвратительно. 
Пришлось лечь в постель. Мне все-таки удалось побудить Кейтеля «одолжить» 
Гитлеру своего адъютанта по люфтваффе майора фон Шимонского. Фельдмаршал хотя и 
ругался, но пошел навстречу. Фюрер на эту замену согласился и предоставил мне 
покой. Я продолжал находиться в Ставке и лежал в своей комнате, поскольку 
нуждался в спокойной и уравновешенной обстановке, чтобы оправиться от ранения в 
голову 20 июля. Выздоровление длилось довольно долго, я с трудом смог подняться 
только в конце августа, и мне был необходим продолжительный отпуск для поправки.

 Об этих трех неделях никакого хорошего воспоминания у меня не осталось. Сам 
Гитлер порой лишь с трудом держался на ногах, а то, что мне приходилось слышать 
от Амзберга и Шимонского, никак восстановлению моего здоровья не способствовало.
 Фюрер несколько раз посетил меня. Его заботил теперь новый план. Только что 
сформированными дивизиями и новыми соединениями истребителей он хотел 
предпринять на Западном фронте далеко идущее наступление. Я сразу спросил его, 
почему он не сосредоточивает все силы против русских, и получил ответ: их он 
сможет атаковать и позже, но это станет невозможным, если американцы окажутся в 
рейхе. Понять позицию Гитлера я не мог. И думаю, не было в Германии тогда 
никого, кто смог бы понять этот замысел фюрера. Все мы тогда уже думали:
 «Первым делом дать ами{280} промаршировать в рейх, а русских как можно дольше 
удерживать вдали от старой германской имперской границы». Гитлер такой 
установки не одобрял. Он давал понять, что власти евреев и американцев боится 
больше, чем врасти большевиков.
 Во время одного такого посещения меня Гитлером зашла речь о пригодности 
Геринга и эффективности его действий как главнокомандующего люфтваффе. Фюрер 
высказался в том смысле, что падения Геринга он не желает и пойти на это не 
может. Заслуги Геринга уникальны, и может случиться так, что тот ему еще 
понадобится. Гитлеру было ясно: с люфтваффе Геринг не справился, не в последнюю 
очередь из-за своей бездеятельности, а также и потому, что он, фюрер, слишком 
считался с ним как со «старым другом». Но переходя к последним событиям, Гитлер 
говорил: он знает, что Геринг – на его стороне. Он все еще испытывал к Герингу 
доверие. Я давал понять, что у меня на это другой взгляд. Но фюрер свою точку 
зрения насчет Геринга менять не хотел. Я молчал, ибо убедить Гитлера в обратном 
было невозможно. Он также говорил, что люфтваффе должна была бы иметь нового 
главнокомандующего, который относился бы к своей работе с душой. Там следовало 
бы сделать очень многое. Фактически в те недели существовало даже два 
начальника генерального штаба люфтваффе – Крайне, пользовавшийся доверием 
Геринга, и Коллер – заместитель Кортена.
 Амзберг и Шимонский приходили ко мне почти ежедневно, информируя меня о 
происходящем. Почти каждый день они рассказывали о раздражении Гитлера в 
отношении люфтваффе. На фронтах вражеские войска неудержимо продвигались вперед.





 Лечение и выздоровление


 В день моего отъезда – это было в конце августа – я доложил о своем событии 
Гитлеру. Он стоял в уже восстановленном бараке для обсуждения обстановки, в 
котором четыре недели назад взорвалась бомба. После покушения фюрер стал 
горбиться больше, чем прежде. У меня возникло впечатление, что он еще не здоров.
 Гитлер попрощался со мной очень дружески и напутствовал пожеланиями скорого 
выздоровления. О делах мы не говорили. Фюрер вручил мне специально учрежденный 
им для уцелевших при покушении особый Знак за ранение. От обычного он отличался 
тем, что стальной шлем и мечи были немного подвинуты вверх, чтобы было место 
для надписи: «20 июля 1944» и его росчерка на металле.
 Ночным поездом я выехал в Берлин, а оттуда – сразу в имение родителей жены 
около Хальберштадта. В пути мне стало плохо. Только в середине сентября я смог 
на машине отправиться с женой на курорт Зальцбрунн в Силезии. За четыре недели, 
проведенные здесь, я довольно быстро поправился и хорошо отдохнул. Когда я 
находился в Ниенхагене, моя жена получила написанное фюрером от руки письмо с 
пожеланием мне быстрого выздоровления. Я был просто потрясен этим выражением 
высокий оценки, но прежде всего тем, что в тяжелых военных условиях он нашел 
время для такого письма, и счел это знаком доверия фюрера, налагающим на меня 
большие обязательства. Письмо Гитлера жена сожгла в конце войны, прежде чем 
американцы вошли в Ниенхаген.
 Находясь в Зальцбрунне, я снова живо следил за военными событиями. Налеты на 
Берлин становились все сильнее; наш дом уцелел, но рядом стоящие были 
разбомблены или выгорели. Здесь же война мною почти не чувствовалась, не в 
последнюю очередь благодаря моим дружеским, еще с довоенных времен, отношениям 
с Карлом Ханке, тогдашним гауляйтером Бреслау, который заботился обо мне. 
Вместе с ним мы побывали на стройке новой Ставки фюрера. Здесь пока не было 
ничего, кроме фундамента. Я всегда считал ее постройку в этом месте совершенно 
излишней и теперь оказался прав: строительство было приостановлено.




 Вести из Ставки фюрера


 Важнее всего в Зальцбрунне были для меня приезды замещавшего меня Шимонского. 
Каждый раз он привозил с собой кучу опасений, но обладал достаточным чувством 
юмора, чтобы преодолевать свои тревоги, несмотря на плохие вести. В Восточной 
Пруссии русский все ближе и ближе. Ставку фюрера вскоре придется эвакуировать.