идет на это задание уверенно, и нет оснований с ним так строго разговаривать. 
 Но у полковника перед наступлением было много забот, и на улыбку Василия он не 
обратил внимания. Его сейчас угнетала и злила мысль о недостатке автомашин. 
Караваев не сомневался, что собьет немцев с рубежа на участке, указанном полку. 
А как их преследовать? Машин хватит всего на один батальон, который можно 
пустить по следу отряда Ромашкина. Но этот батальон может увязнуть в бою, и 
развить успех будет нечем. Караваев стоял над картой у стола и, нервно 
постукивая по ней карандашом, говорил: 
 — Начнется старая история: мы выбьем их с одного рубежа, они откатятся на 
другой. И опять дуй-воюй с теми же гитлеровцами. Хватит так воевать! Все, кто 
противостоит нам, должны здесь и остаться! А уцелевших мы должны обогнать и 
выйти на следующий рубеж раньше их. Понятно? Есть у вас, господа фашисты, новые 
силы — давайте биться. Нету? Мы наступаем дальше. Понял? 
 — Понял, товарищ полковник, — ответил Ромашкин. 
 — А где и какие у них силы, будешь сообщать ты. Усвоил? Ответить Ромашкин не 
успел: в комнату вошел Линтварев, за ним шупленький незнакомый капитан, на его 
гимнастерке —ордена Отечественной войны и Красной Звезды. Умные глаза капитана 
смотрели приветливо, с близоруким прищуром. 
 — Вот, товарищ капитан, гость к нам. 
 Ромашкин едва сдержал улыбку — только гостей не хватало сейчас полковнику! 
 — Это военный корреспондент, капитан Птицын. 
 — Алексей Кондратьевич, не до этого мне, — перебил Караваев. 
 —Я все понимаю, товарищ полковник, — сказал Линтварев настойчиво и твердо. — 
Капитану приказано написать статью о Ромашкине, поэтому я привел его к вам. 
 — Сейчас Ромашкину некогда беседовать с корреспондентом, — отрезал Караваев. — 
Он должен подготовить разведотряд и немедленно выступить. 
 —Я не буду мешать старшему лейтенанту, — примирительно сказал Птицын. — 
Расспрашивать ни о чем не стану. Я просто отправлюсь с ним, посмотрю все сам и 
напишу… 
 Голубые глаза Караваева стали совсем холодными, он прервал капитана: 
 — Ромашкин уходит в тыл врага. Корреспонденту делать там нечего. Напишите о 
ком-нибудь другом. Подполковник Линтварев подберет вам кандидатуру. Идите, 
товарищ Ромашкин, о готовности доложите начальнику штаба. 
 Выходя, Василий слышал, как Птицын все так же мягко и вежливо говорил 
командиру: 
 — Бывал я и в тылу, и у партизан, и в рейдах с танкистами, с кавалерией… 
 Василий велел старшине Жмаченко готовить разведчиков, а сам отправился искать 
танковую роту и взвод автоматчиков, приданных ему. Он довольно быстро решил все 
дела с их командирами и вернулся к себе. Изучая маршрут движения и прикидывая, 
что может встретиться на пути, совсем забыл о корреспонденте. Но когда пришел к 
Колокольцеву, увидел там знакомого капитана. 
 — Ну, вот и ваш будущий герой, — сказал Колокольцев при появлении Ромашкина. 
Капитан оживился, протянул руку Ромашкину, как старому знакомому. 
 «Настырный, —подумал Василий, — все же добился своего! Но не дай бог случится 
с ним что-нибудь, я буду виноват». У Ромашкина испортилось настроение, он вяло 
пожал руку Птицыну и, не обращая на него внимания, сказал Колокольцеву: 
 — Куда я дену его, товарищ подполковник? В тыл же идем. 
 Птицын на этот раз обиделся. Из вежливости он терпел такое отношение со 
стороны старших, но от Ромашкина, видно, обиды сносить не собирался. 
 — Девать меня никуда не нужно. Решайте свои вопросы — и пойдемте. Я сам знаю, 
куда мне деться.
 Ромашкин вопросительно глядел на Колокольцева. Но тот пожал плечами. 
 — Ничего не могу изменить. Капитан получил разрешение от вышестоящих 
начальников. 
 Разведотряд сосредоточился в лощине. Танки, их оказалось в роте всего четыре, 
уткнулись носами в занесенные снегом кусты, экипажи не стали закапывать машины 
— скоро вперед. Разведчики и автоматчики грелись у костров, готовые по первой 
команде вспрыгнуть на броню. 
 Командир танковой роты старший лейтенант Угольков, в черном комбинезоне и 
расстегнутом шлеме, сдернув замасленную рукавицу, отдал честь капитану, 
прибывшему с Ромашкиным. 
 — Посадите журналиста в один из танков, — сказал Ромашкин. Он обиделся на то, 
что Птицын его обрезал, и за всю дорогу не сказал ни слова. 
 Поняв, что капитан никакой не начальник, Угольков заговорил обиженно, 
обращаясь только к Ромашкину: 
 — Куда я его посажу? Ну куда? Лучше десяток выстрелов еще загрузить. Ты в бою 
скажешь — огня давай, а я журналистом, что ли, стрелять буду? 
 Птицын рассмеялся: 
 — Не вздорьте, ребята! Я на броне вместе с автоматчиками. — И ушел к бойцам, 
не желая больше обременять командиров. 
 — На кой черт он тебе сдался? — спросил Угольков. 
 — Да приказали! — с досадой отмахнулся Ромашкин. 
 Артиллерийская подготовка началась не утром, как это чаще всего бывало раньше, 
а в полдень, в обеденное время, когда немцы, съев свой овощной протертый суп и 
сосиски с капустой, дремали, разомлев от горячей еды. 
 Батальоны прорвали первую линию обороны врага. Обгоняя пехоту, на участке 
соседней дивизии вперед понеслась лавина танков — не меньше дивизии. 
 Ромашкин тут же получил сигнал «Вперед!». Он вывел свой отряд по мокрой вязкой 
лощине, внезапным рывком из-за фланга второго батальона смял, разогнал огнем 
уцелевших здесь фашистов и понесся вперед, стараясь не отстать от гудящей