только я покину кондитерскую. Затем и она, и это другое лицо должны исчезнуть 
до окончания войны. Жюльетта запоминает все, сохраняя непринужденное и 
приветливое выражение лица, и вручает мне пакет с шоколадными конфетами.
     При возвращении на улицу де Соссэ Гиринг очень спокоен. Но он удивлен — 
почему я не передал ей донесение? Я ему объясняю:
     — Жюльетта говорит, что уже не выполняет обязанности связной, но в 
кондитерскую заходил какойто незнакомый ей товарищ, и он подтвердил, что дела 
идут нормально. В общем при следующей встрече она сможет принять послание.
     Эта с виду логичная версия успокоила Гиринга. В итоге он остался довольным 
всеми тремя встречами с Жюльеттой.
     Последнее, решающее рандеву с Жюльеттой было назначено на последнюю 
субботу января 1943 года, непосредственно перед закрытием кондитерского 
магазина. Это время я выбрал не случайно, ибо по воскресеньям и понедельникам 
магазин не работал, и у Жюльетты было бы больше времени, чтобы скрыться.
     В ночь накануне я извлек свой доклад из «сейфа» — ножки кровати — и сунул 
его на дно кармана, положив поверх носовой платок. Гиринг приехал за мной, мы 
немного поболтали и двинулись в путь.
     В этот раз наша «экспедиция» протекала скромнее, шпиков было поменьше и 
действовали ела почти незаметно… Я вручил Жюльетте сложенные вместе оба 
донесения и уточнил: зашифрованный текст исходит от немцев, а большой доклад я 
посылаю от себя лично. И то и другое надо передать по радио московскому Центру. 
Я обнял ее и еще раз порекомендовал поскорее исчезнуть. Больше я ее не видел, 
этой радости меня лишили тягостные послевоенные дни.
     А потом я вернулся к себе в камеру, и на сердце у меня было легко и 
спокойно. Я был уверен, что мой доклад попадет по назначению и повлечет за 
собой ряд радикальных перемен в действиях Центра. И каким бы ни оказалось 
окончательное решение моего Директора по поводу «Большой игры», одного я 
достиг: враг уже не сможет безнаказанно пользоваться передатчиками «Красного 
оркестра», то есть Центр больше не рисковал быть снова и снова обманутым.
     Теперь мне оставалось лишь одно — ждать ответа.
     Хотя Гиринг не отличался особой восторженностью, все же он заявил мне, что 
опять очень обрадован результатами, которых мы добились: Жюльетта приняла 
донесение, и, как он полагает, агенты советской контрразведки, находившиеся в 
кондитерской, воочию убедились, что я на свободе.
     Гиринг был доволен, что само по себе казалось мне очень важным. Но я 
понимал, как будет трудно объяснить ему причины исчезновения Жюльетты. 
Зондеркоманда, конечно, держала кондитерскую Жакена под наблюдением, в этом я 
не сомневался.
     И всетаки исчезновение мадам Жюльетты диктовалось необходимостью, я не 
имел права продолжать рисковать ее жизнью, равно как и жизнью Фернана Пориоля.
     Во вторник — в день, когда кондитерская вновь открылась, ко мне явился 
Гиринг. Он выглядел озабоченным.
     — Вы знаете, — сказал он, — эта женщина не вышла на работу… Я,разумеется, 
попытался успокоить его.
     — После стольких арестов ее реакция представляется мне вполне естественной.
 Жюльетта, видимо, боится, как бы ваши люди не увели ее с собой…
     Конечно, оправдать поступок Жюльетты в глазах Гиринга было крайне сложно. 
Он начал чтото подозревать. Через неделю он направил в кондитерскую какогото 
говорившего пофранцузски чина из зондеркоманды, поручив ему выведать про 
Жюльетту. Директриса магазина сообщила этому человеку, что Жюльетта получила 
телеграмму от старой, больной тетки и вынуждена была отправиться к ней.
     Гиринг становился все более озабоченным…
     — Знаете, что я думаю? — сказал он мне. — Руководство компартии, возможно, 
не уверено, что на эту встречу вы явились как свободный человек…
     — Думается, Жюльетта повела себя просто импульсивно, чисто поженски, ведь 
с ними никогда ничего не знаешь заранее… Давайте выждем, какой будет реакция 
Центра. Сейчас важно только это. Только этим все и решается!
     Гиринг покачал головой. Мне не удалось рассеять его сомнения, он намекнул, 
что вскоре все выяснится… Но понастоящему меня беспокоило другое, и куда 
сильнее, нежели душевное состояние начальника зондеркоманды. Беспокоила меня 
мысль о реакции Центра. Какой она будет? Часто по ночам и меня охватывали 
сомнения. На личном опыте я убедился, что признание собственной ошибки порой 
требует какогото прямотаки геройского преодоления самого себя, а у 
руководителя Центра в течение всего 1942 года ошибок накопилось великое 
множество. Их было так много, что иной раз я спрашивал себя: а не замешан ли 
здесь какойто злой дух или, проще говоря, не пробрался ли в Центр вражеский 
агент?.. Да, в течение этих долгих, бессонных ночей, глубокая тишина которых 
способствует всевозможным раздумьям, страхам, чувствам тоски и ностальгии, я 
несказанно сожалел, что во главе разведывательной службы Красной Армии нет 
больше такого человека, как Берзин!
     23 февраля 1943 года. Дата — еще одна дата! — которую мне никогда не 
забыть… Сияющий Гиринг входит в мою камеру и, торжествуя, объявляет мне, что по 
аппарату Кента только что приняты две радиограммы Директора; он показывает их 
мне, и я читаю первую:
     «В день годовщины славной Красной Армии и вашего рождения (тут я едва не 
вскрикнул от радости: дело сделано. Центр предупрежден!) мы шлем вам наши 
наилучшие пожелания. Принимая во внимание ваши большие заслуги. Дирекция решила 
войти в правительство с ходатайством о награждении вас военным орденом».
     Затем читаю вторую радиограмму:
     «Отто, мы получили вашу телеграмму, переданную с помощью наших друзей.