— Вам незачем волноваться. Все это обращено не против вас. Просто 
бельгийские кинематографисты не попросили разрешения на съемки.
     Скверная шутка бюрократа…Сам усилил надзор и всю эту суетню и сам же 
советует нам не принимать все это близко к сердцу!
     Тем временем наши друзья встревожились за нас. Жиль Перро спешит в Варшаву,
 но ему удается только лишь установить, что я на свободе. Польские инстанции 
снова делают хорошую мину при плохой игре, но меня им не провести. В глазах 
банды Мочара я — подозрительное лицо, враг, контрреволюционер (список подобных 
определений можно продлить).
     В декабре 1971 года министр внутренних дел вновь отклоняет мое заявление о 
выездной визе. Об этом я извещаю своих друзей, и они решают начать действовать. 
На совещании у парижского адвоката Матарассо пришедшие к нему Жиль Перро, 
адвокат СулеЛяривьер, Веркор, Владимир Познер, Жак Мадоль и супруги Фанфани 
учреждают комитет содействия моему выезду из Польши. 12 января 1972 года этот 
«трепперовский комитет» проводит прессконференцию, получившую широкий резонанс.
 Вскоре подобные комитеты создаются в Швейцарии, Бельгии, Великобритании и 
Дании; в Голландии в польское посольство поступает соответствующая петиция, 
подписанная всеми депутатами парламента, кроме коммунистов, и множеством 
различных выдающихся деятелей. Это массовое движение солидарности и протеста 
глубоко трогает меня…
     В Женеве мои друзья обращаются к представителям Польши в Лиге по правам 
человека, в Международную комиссию юристов и к социалистическим депутатам 
парламента. Брюссельский комитет, возглавляемый председателем Лиги по правам 
человека, состоит из депутатов парламента, министров, из организаций 
Сопротивления. В Париже меня поддерживают такие фигуры, как Андре Мальро и 
архиепископ парижский Марти. Они обращаются с призывом поддержать меня в 
образованный здесь комитет широкого политического диапазона — от представителей 
крайней левой до сионистов. Устами Франсуа Миттерана Социалистическая партия 
Франции выражает свою озабоченность моей судьбой. Из Лондона Майкл Стюарт, 
бывший министр иностранных дел, Патрик Гордон Уокер и Элвин Джонс, бывший 
генеральный прокурор Великобритании, обращаются с письмом к Эдварду Гереку, 
Первому секретарю Польской объединенной рабочей партии:
     «…Леопольд Треппер принимал участие в затяжных и опасных битвах против 
фашистских держав. Он внес единственный в своем роде вклад в дело уничтожения 
нацистского господства и, следовательно, ликвидации нацистской тирании в 
оккупированных странах, к которым относится и Польша…»
     Это письмо подписывают двадцать один депутатлейборист, семь консерваторов 
и пять либералов.
     К польскому правительству обращаются также американские сенаторы. 
Совместную петицию подписывают профсоюзы Бразилии, Австрии, Австралии, Колумбии,
 Великобритании, КостаРики и Израиля.
     Под натиском движения, развернувшегося в мою поддержку, осаждаемые 
множеством корреспондентов телеграфных агентств польские власти в конце концов 
выступают с заявлением. 29 февраля 1972 года министр информации Янюрек заявляет 
представителю агентства Франс Пресс следующее: «Причины, побудившие польские 
инстанции принять определенное решение в отношении Леопольда Треппера, не носят 
ни идеологического, ни национального характера. Леопольд Треппер не может 
покинуть страну по соображениям государственного порядка. Что касается госпожи 
Треппер, то она вольна воссоединиться со своими детьми».
     Польское правительство прячется за «соображениями государственного 
порядка», чтобы не отпускать меня. Люба воспользовалась данным ей разрешением и 
уехала в апреле 1972 года. Мой сын Мишель объявил в Копенгагене голодовку, а 
Эдгар последовал его примеру в Иерусалиме. Кампания солидарности со мной 
ширилась как в Европе, так и в Америке…
     Однако в Париже нашелся человек, которому мероприятия в поддержку меня не 
нравились. То был Роше — руководитель французской разведки. 13 января 1972 года,
 то есть назавтра после прессконференции, он позвонил по телефону адвокату 
СулеЛяривьеру и предостерегающе заявил:
     — Есть и другие евреи, которых надо защищать.
     Как бы случайно французский министр иностранных дел отказался выдать моей 
жене въездную визу, и, чтобы оправдать это решение, Роше опубликовал в газете 
«Монд» письмо под заголовком «Дело Треппера», в котором выдвинул против меня 
довольно тяжкие обвинения. Руководитель французской разведки упрекал меня в 
«крайне подозрительном поведении после ареста абвером в конце ноября 1942 года» 
и обвинил в… выдаче нескольких членов моей сети. Далее Роше писал: «Никто не 
может отрицать, что Треппер ради спасения своей жизни вступил, по крайней мере, 
в некоторое сотрудничество с врагом».
     К этой подлой клевете я, естественно, никак не мог отнестись безучастно и 
по совету друзей подал жалобу. Авторитет господина Роше как главы французской 
разведки придавал его утверждениям неоспоримую достоверность, и было бы просто 
опасно допустить, чтобы общественность приняла их за чистую монету. Вдобавок 
польские инстанции не преминули немедленно использовать статью Роше для 
торпедирования кампании солидарности со мной: прессатташе польского посольства 
в Дании передал местной прессе эту порочащую меня статью. Это вышло ему боком: 
редакции датских газет заявили, что не желают участвовать в новом «деле 
Дрейфуса»131. Но всякого рода инциденты продолжались…
     23 июня 1972 года адвокат СулеЛяривьер, который вместе со своим коллегой 
Матарассо вызвался защищать меня, прибыл ко мне в Варшаву, чтобы подготовиться 
к предстоящему процессу. О переговорах у меня на квартире не могло быть и речи, 
и поэтому мы устраивали длинные прогулки по паркам, далеко от любопытных ушей.