неоценимое военное значение поставляемой им информации. После того как его 
арестовали в Японии, московское руководство выбросило его как обременительный 
балласт. Такова была политика новой «команды», пришедшей на смену группы 
Берзина.
     По милости Москвы Рихард Зорге был казнен 7 ноября 1944 года. Я счастлив, 
что сегодня имею возможность разоблачить нагромождения лжи вокруг имени этого 
человека и перед лицом всего мира выступить как обвинитель. Рихард Зорге был 
одним из наших людей. Те же, кто дали его убить, не вправе присваивать его себе.

     А вот еще один свидетель мировой истории… К нам в камеру привели 
низкорослого, тощего мужчину. Его худоба придавала еще больше резкости и без 
того выразительным, энергичным чертам лица. Войдя, он назвался, но я 
запамятовал его имя. Сперва он не произвел на меня никакого впечатления, но 
потом, едва он начал рассказывать о себе, я вздрогнул и насторожился: напротив 
меня сидел помощник Власова!
     Для молодого офицера царской армии Октябрьская революция явилась полной 
неожиданностью. Фанатик, ненавидевший большевиков, он все же подавил свое 
чувство к революции и примкнул к Красной Армии. Годы не умерили его озлобления 
против советского строя. Терпеливо он выжидал наступления своего часа. 
Нападение Германии воспринял с чувством радости и в самом начале войны поспешно 
перебежал на другую сторону. И когда Власов, следуя указаниям германского 
командования, приступил к формированию знаменитой «Русской освободительной 
армии», он записался одним из первых.
     И… горькое разочарование! Поклонник бывшего царского режима, ставший на 
сторону нацистов из идеологических симпатий, вдруг обнаруживает, что армия 
Власова — чистый блеф, что она служит главным образом целям фашистской 
пропаганды. Назначенный на должность «политического уполномоченного» при 
власовских частях, он напрасно пытается втемяшить в головы людей, которых 
жестокий голод вынудил перейти на сторону врага, какието начатки 
националсоциалистской «идеологии». Поставленные перед выбором — либо помереть 
с голоду в концлагерях, либо надеть на себя форму «власовской армии», некоторые 
пленные советские солдаты выбрали то, что сулило им хоть какойто шанс выжить.
     Помощник Власова рассказывал, как в первом же серьезном бою началось 
массовое дезертирство его людей, стремившихся пробиться через передний край к 
своим. Авиаэскадрилья, с огромным трудом укомплектованная пленными советскими 
летчиками, поднялась в воздух и направилась прямиком… к родным аэродромам — на 
посадку.
     Даже штабные офицеры Власова скорее примкнули лично к нему, нежели 
перебежали к противнику. Бутылку водки они ценили выше книги Гитлера «Майн 
кампф». Постепенно штаб «Русской освободительной армии» превратился в шайку 
наемников, которым не было никакого дела до «освобождения родной земли». 
«Добровольческое войско» Власова явно не обладало настоящими боевыми качествами,
 и германское верховное главнокомандование использовало его лишь как 
вспомогательный элемент при проведении карательных операций в оккупированных 
районах.
     Помощник Власова оставался у нас в камере в течение всего времени 
разбирательства военным трибуналом дела его шефа и офицеров штаба РОА. Каждый 
вечер этот власовец, столь же фанатичный, сколь и циничный, рассказывал нам об 
очередном дне процесса. О заседаниях трибунала он говорил с какимто 
отстраненным юмором, словно присутствовал на них в качестве наблюдателя, а не 
обвиняемого.
     В первый же день процесса, сообщил он нам, Власов пожелал сделать 
торжественное заявление. Встав в позу героя, он на высоких нотах бросает в лицо 
своим судьям:
     — Каким бы ни оказалось ваше решение, но я войду в историю! Трибунал 
выслушал его. И в тишине, наступившей после окончания велеречивой декларации 
Власова, со скамьи подсудимых послышался хрупкий голосок:
     — Да, ты войдешь в историю, но через задний проход.
     Это сказал наш сокамерник, бывший помощник Власова, который решил 
забавляться до самого конца…
     После оглашения приговора о казни через повешение председатель трибунала 
спрашивает обвиняемых, хотят ли они чтолибо сказать.
     Наш сокамерник поднимается и с серьезнейшим видом обращается к судьям:
     — Есть у меня просьба: я настоятельно ходатайствую перед трибуналом не 
вешать меня рядом с Власовым.
     — А почему, собственно? — удивляется председатель.
     — Это будет слишком комичным зрелищем. Власов очень высок, а я очень 
маленького роста. Возникает риск лишить эту церемонию той серьезности, которой 
она заслуживает…
     Когда за ним пришли, чтобы увести его в камеру смертников, он пожал нам 
руки и заявил:
     — Я был и остаюсь непримиримым врагом советского режима. Сожалею лишь об 
одном: не надо было марать себя в этой дерьмовой армии Власова!
     Видимо, он хорошо знал, о чем говорил.
     После помощника Власова и многих других мир невольников снова и снова 
ошарашивал меня неожиданностями. Схема, по которой я знакомился со своими 
новыми «сожителями», нисколько не менялась: распахнутая дверь, лицо, силуэт 
новичка, несколько секунд напряженного внимания, чтобы попытаться както 
обозначить его про себя, запомнить чтото… Затем его первые шаги, первые жесты 
в нашем обществе. Мгновенно и точно улавливаемые черты характера. Потом вопросы.