большой степени способствовал приближению победы. Однако именно в силу 
глубокого знания фактов, реализма оценок, присущего ему как ученому, Радо 
предполагал, что, невзирая на победу, в царстве НКВД никаких перемен не 
произойдет. Он отчетливо предвидел судьбу, ожидавшую его в Москве. Не испытывая 
никакого энтузиазма от перспективы закончить жизнь в одном из сталинских 
застенков, он исчез в Каире, предварительно позаботившись о безопасности своих 
детей и жены в Париже112.
     Должен признаться, что эта столь очевидная истина открылась мне и потрясла 
меня лишь намного позже. Я был наивен, верил, что по завершении такой 
грандиозной борьбы, таких тяжелых боев террор прекратится и советский режим 
переживет новую эволюцию. Подобная легковерность может, конечно, удивить, если 
учесть, что она исходит от человека, жившего в Москве в период довоенных 
репрессий. Но все же у меня был решающий аргумент, определивший мое неколебимое 
намерение вернуться в Советский Союз: ведь речь шла о судьбе моей семьи. Не в 
пример Радо, у меня не было спокойной уверенности от сознания, что мои самые 
родные люди в Париже. Я предвидел, что если отклонюсь от «правоверного пути», 
то расплатиться за это, чего доброго, заставят мою семью…
     Мы подлетали все ближе к Москве. Над всеми одолевавшими меня 
противоречивыми переживаниями господствовало радостное чувство предвкушения 
встречи с женой и сыновьями после стольких лет разлуки. Когда самолет 
приземлился на посадочной полосе, меня охватило блаженное сознание исполненного 
долга. Я гордился тем, что совершил, и мечтал только о честно заработанном 
отдыхе. Память тянулась к погибшим, несчастным товарищам…
     Уже в темноте, спускаясь по трапу на землю, я силился разглядеть среди 
встречавших своих. Напрасные попытки. Меня, как, впрочем, и остальных 
пассажиров, никто не ждал. Для встречи прилетевших прибыла группа офицеров. Что 
ж, подумал я, борцовантинацистов встречают военные. Это на худой конец еще 
можно понять.
     Высокие чины — полковники — подошли ко мне и с большой горячностью 
приветствовали меня. Затем пригласили сесть в машину. Вдруг скользящий луч 
высветил лицо одного из них, и я его узнал. В 1937 году он был капитаном. 
Значит, его продвижение по службе шло полным ходом. Наконец, не выдержав, я 
задал вопрос, уже давно готовый сорваться с моих уст:
     — Где моя жена и мои дети?
     — Не волнуйтесь, — ответил один из моих провожатых. — Они живут очень 
хорошо, ваша жена проходит курс лечения в доме отдыха. У нас не было времени 
предупредить ее, потому что мы сами не знали точную дату вашего прибытия. Так 
или иначе, руководство Центра полагает, что в течение двух или трех недель вы 
проведете на квартире, где в обстановке полного спокойствия сможете написать 
свой отчет. Туда мы вас и отвезем.
     Для меня подготовили две комнаты в квартире какогото полковника, убывшего 
в командировку. Нас приняли его жена и дочь. Прежде чем удалиться, 
эскортирующие меня оба полковника представили мне капитана:
     — Вот ваш офицерадъютант. Он снабдит вас всем необходимым…
     Итак, меня изолируют для написания отчета! Мне дают адъютанта, словно я в 
нем нуждаюсь! И эти кислосладкие речи обоих полковников, и, самое главное, 
отсутствие моей жены — все это, вместе взятое, вызывает во мне очень странное 
чувство, больше того — недоверие, настороженность…
     Я устраиваюсь в своем новом пристанище. Оно по крайней мере более 
комфортабельно, чем влажные мостовые квартала Монпарнас, по которым я без конца 
блуждал, как потерянный, после того как покинул «белый дом»…
     Уже во второй вечер ко мне пришли визитеры. Их было трое — двое в форме, 
третий — в штатском. Последнего я узнал: в 1938 году он ведал политработой в 
Центре. За официальным титулом скрывалась иная реальность: то был генерал НКВД.
     Они принесли с собой роскошный обед, но я прервал гастрономическое действо,
 чтобы задать один из занимавших меня вопросов:
     — Получили ли вы вовремя мой доклад руководству партии, отправленный в 
январе 1943 года?
     — Да, да, мы получили его и учли все, о чем в нем говорилось. — 
Последовала недолгая пауза, после которой генерал переменил тему разговора: — 
Скажите, каковы ваши планы на будущее?
     Ведь все равно будет так, как решите вы, подумалось мне. Но все же я 
ответил:
     — С разведкой я покончил. Эта глава моей жизни дописана. Но прежде чем 
уехать в Польшу, я хотел бы объяснить Центру, что происходило во время войны…
     И добавил раздельно и четко:
     — Я рассчитываю получить разъяснения относительно грубых ошибок 
руководства!
     Лицо генералаинквизитора помрачнело:
     — Вот как? И это все, что вас интересует?
     — А вас это разве не могло бы случайно заинтересовать?.. Прежде всего, 
хотелось бы сделать предложение относительно еще одной, последней операции 
«Красного оркестра»…
     — Согласен, — отрезал генерал. — Завтра мы изучим ваше предложение…
     На следующий день меня посетили два полковника. Я сразу понял, что они 
досконально изучили досье «Красного оркестра».
     — Я убежден, — начал я, — что Гроссфогель, Макаров, Робинсон, Сукулов, 
Максимович еще живы. Их можно и должно спасти. Но тут очень важно, будете ли вы 
и впредь поддерживать контакт с Паннвицем…
     — Он бежал в австрийские Альпы и спрятался там. Об этом мы знаем из