Еще мне известно, что летом 1942 года сын Джорджи, Патрик, был помещен в 
какойто пансион в СенЖермене, руководимый двумя сестрамиучительницами, но 
тут сразу же возникает другой вопрос: найду ли я его там? Не перевели ли его в 
другое место? Как бы то ни было, но я полагаю, что, найдя пристанище именно в 
этих краях, я буду в наибольшей безопасности и меньше рискую. Подыскивая себе 
нору, могу сослаться на Джорджи и надеюсь отыскать ее следы.
     Легко нахожу упомянутый пансион. Дверь открывает молодая девушка ярко 
выражение русского типа. Я иду на риск полнейшего доверия и объясняю обеим 
сестрам мое положение. К моему великому удивлению, они без лишних эмоций 
выслушивают рассказ о моем побеге. Этого я никогда не забуду. Они мне сообщают, 
что Патрик покинул их пансион и что какаято семья в Сюрене приютила его. Что 
касается Джорджи, то она расторгла договор на аренду виллы, но, быть может, 
продолжает жить в Везине. Мои гостеприимные хозяйки в течение нескольких часов 
безуспешно пытаются разыскать ее по телефону и гостеприимно предлагают мне 
остаться у них. Наконец поздно вечером Джорджи всетаки оказывается «на 
проводе». Она немедленно прибегает, очень взволнованная встречей со мной и 
нисколько не робея по поводу этого открытого знакомства с человеком, которого 
преследует гестапо. Она полна решимости действовать. Горячо поблагодарив обеих 
сестер, мы их покидаем.
     Ну и денек! Впрочем, для Паннвица и его холуев 13 сентября 1943 года стало 
самым что ни на есть черным днем…
     В борьбе с зондеркомандой я добился большого успеха и вновь контролирую 
ситуацию. Битва возобновляется. Но как мне избежать того, что меня 
подстерегает?..
     После короткого размышления я понимаю, что вилла в Везине, куда Джорджи 
упрятала меня, не самая идеальная из тайных квартир. В этом довольно 
изолированном месте такая пара, как Джорджи и я, неизбежно привлечет к себе 
внимание. Надо в спешном порядке куданибудь переехать. Ведь я — и это очевидно 
— не ординарный беглец, на мне лежит огромная ответственность. До этого дня 
Джорджи ничего о моих делах не знала. Ей было лишь известно, что я участвую в 
антинацистской борьбе. Никогда она мне не задавала вопросов, но теперь сознает, 
что своим участием в моих действиях она идет на неимоверный риск. И я глубоко 
обязан не только ей и ее сыну, но и всем другим, кто помогали мне.
     Борьба продолжается. Я далек от мысли заползти в какуюнибудь берлогу и 
отлежаться в ней до конца войны. Быть может, мне следует восстановить контакт с 
Мишелем, связником коммунистической партии, чтобы проинформировать Москву о 
моем побеге. Любой ценой я должен выяснить, прошел ли мой доклад Москве через 
радиопередатчик компартии, недавно захваченный гестапо. Ответ на этот вопрос 
определяет дальнейший ход «Большой игры». Наконец, передо мной стоит еще одна 
первостепенная задача: предохранить от страданий моих томящихся в заключении 
друзей, которых могут заставить жестоко расплатиться за мой побег. Для 
достижения этих целей в моем распоряжении считанные дни. Они быстро промелькнут,
 и — в этом не могло быть ни малейших сомнений — спущенная на меня свора ищеек 
понесется по моим следам…
     — «Отто сбежал!»
     Когда Берг, более хворый, чем когдалибо, возвращается на улицу де Соссэ с 
такой сногсшибательной новостью, всеми мгновенно овладевает растерянность и 
паника. Паннвиц быстро соображает, что основная ответственность будет возложена 
на него одного. Он реагирует на крайне неприятное для него сообщение в точности 
так, как я ожидал, то есть в духе злобных матерых охотников, не брезгующих 
никакими средствами при преследовании дичи. Человек, который после убийства 
Гейдриха руководил репрессиями во всей Чехословакии, привык к ситуациям такого 
рода. В одно мгновение здание аптеки Байи оцеплено, десятки покупателей 
арестованы. Паннвиц распоряжается прочесать и обыскать весь дом снизу доверху, 
предполагая, что я там гдето спрятался и жду конца поисковой акции. Затем, 
несомненно, оцепляется и обшаривается весь вокзал СенЛазар, тщательнейшим 
образом обыскиваются вагоны и пассажиры отправляющихся поездов. Гестапо держит 
под своим контролем все места (магазины, кафе, рестораны, парикмахерские), где 
я бывал во время моих «выездов с сопровождением». Паннвиц применяет тактику 
сетевого лова, надеясь, что из сотни «выловленных» найдется хоть один человек, 
который даст ему интересную информацию. Но все безрезультатно. Тогда он 
прибегает к последнему остающемуся ему средству — к террору против членов 
«Красного оркестра».
     Чтобы запутать следы, я надумал написать и объяснить Паннвицу, что был 
вынужден исчезнуть, так как в аптеке ко мне подошли двое неизвестных и назвали 
пароль, согласованный с Центром на случай встреч с представителями «группы 
контрразведки». Они мне сказали, что с минуты на минуту я могу быть арестован 
гестапо, в связи с чем они получили приказ отвезти меня в безопасное место. 
Далее я поясняю Паннвицу, что, «дабы не ставить под угрозу наше общее дело», я 
рассудил, что не должен вступать в пререкания с обоими незнакомцами, не 
раздражать их и следовать за ними. Они посадили меня в машину, и мы покинули 
Париж. В ста километрах от столицы мы сели в поезд, следующий к швейцарской 
границе. Я добавляю, что, улучив минуту невнимательности моих стражей, я опущу 
это письмо в ящик на вокзале в Безансоне и в дальнейшем буду сообщать о себе. В 
постскриптуме советую Паннвицу не считать Берга виновным за то, что произошло 
со мной, ибо в любом случае его присутствие в аптеке ничему не помешало… Одна 
из двух сестер из пансионата в СенЖермене согласилась съездить на поезде в 
Безансон и опустить там письмо в почтовый ящик.
     Проявив такую инициативу, я пытаюсь внушить Паннвицу, что нахожусь далеко 
от Парижа, и тем самым затормозить мой розыск. Но есть тут и другая, более