осознал, что меня примет Сталин. …Поскребышев ввел нас в кабинет Сталина и 
затем бесшумно закрыл за нами дверь.
 В этот момент я испытывал те же чувства, что и в прежние встречи со Сталиным: 
волнение, смешанное с напряженным ожиданием, и охватывающий всего тебя восторг. 
Мне казалось, что биение моего сердца могут услышать окружающие.
 При нашем появлении Сталин поднялся из-за стола. Стоя посреди кабинета, мы 
обменялись рукопожатиями, и он жестом пригласил нас сесть за длинный стол, 
покрытый зеленым сукном. Рабочий стол самого Сталина находился рядом, в углу 
кабинета. Краем глаза я успел заметить, что все папки на его столе разложены в 
идеальном порядке, над письменным столом — портрет Ленина, а на другой стене — 
Маркса и Энгельса. Все в кабинете выглядело так же, как в прошлый раз, когда я 
здесь был. Но сам Сталин казался другим: внимательным, спокойным и 
сосредоточенным. Слушая собеседника, он словно обдумывал каждое сказанное ему 
слово, похоже, имевшее для него особое значение. И собеседнику просто не могло 
прийти в голову, что этот человек мог быть неискренним.
 Было ли так на самом деле? Не уверен. Но Берию Сталин действительно выслушал с 
большим вниманием».

 На этот раз речь шла о необходимости ликвидации Троцкого. После доклада Берии 
разговор продолжил Сталин… Воспоминания Судоплатова об этом разговоре 
приводятся в главе «Главный враг Сталина», так же, как и о следующей встрече со 
Сталиным после первой, неудачной, попытки покушения на Троцкого.

 «Время было уже позднее, одиннадцать вечера, — вспоминает Судоплатов, — и 
Сталин предложил Берии и мне остаться на ужин. Помню, еда была самая простая. 
Сталин, подшучивая над тем, что я не пью, предложил мне попробовать грузинского 
вина пополам с шипучей водой „Лагидзе“. Эта вода ежедневно доставлялась ему 
самолетом из Грузии. Вопреки тому, что пишут об этом сейчас, Сталин вовсе не 
был в ярости из-за неудачного покушения на Троцкого. Если он и был сердит, то 
хорошо маскировал это. Внешне он выглядел спокойным и готовым довести до конца 
операцию по уничтожению своего противника, поставив на карту судьбу всей 
агентурной сети в окружении Троцкого».

 Еще одна встреча со Сталиным состоялась уже на победном этапе войны, в 1944 
году.
 «Накануне летнего наступления Красной армии в Белоруссии Сталин вызвал 
начальника Разведупра Кузнецова, начальника военной контрразведки СМЕРШ 
Абакумова, наркома госбезопасности Меркулова и меня. Настроение у меня было 
приподнятым: наша работа шла успешно, и месяц назад нас с Эйтингоном наградили 
орденами Суворова за боевые операции в немецком тылу. Как правило, эта высокая 
награда давалась только командирам фронтовых частей за выигранные сражения, и 
тот факт, что на сей раз ее вручили офицерам госбезопасности, говорил о многом. 
Вот почему на встречу я шел с чувством уверенности, да и Меркулов был в 
отличном расположении духа, как один из кураторов операции „Монастырь“.
 Однако Сталин принял нас весьма холодно. Он упрекнул за непонимание 
реальностей войны и спросил, как, на наш взгляд, можно использовать «Монастырь» 
и другие радиоигры для оказания помощи нашей армии в наступательных операциях, 
и предложил расширить рамки радиоигр, отметив, что старые приемы не подходят к 
новой обстановке.
 Сталин вызвал генерала Штеменко, начальника оперативного управления Генштаба, 
и тот зачитал приказ, подготовленный еще до нашего разговора. В соответствии с 
приказом, мы должны были ввести немецкое командование в заблуждение, создав 
впечатление активных действий в тылу Красной армии остатков немецких войск, 
попавших в окружение в ходе нашего наступления. Замысел Сталина заключался в 
том, чтобы обманным путем заставить немцев использовать свои ресурсы на 
поддержку этих частей и «помочь» им сделать серьезную попытку прорвать 
окружение. Размах и смелость предполагавшейся операции произвели на нас большое 
впечатление. Я испытывал подъем и одновременно тревогу: новое задание выходило 
за рамки прежних радиоигр с целью дезинформации противника».
 И, наконец, последний раз Судоплатов увидел Сталина в конце февраля 1953 года.
 «Я был очень возбужден, когда вошел в кабинет, но стоило мне посмотреть на 
Сталина, как это ощущение исчезло. То, что я увидел, меня поразило. Я увидел 
уставшего старика. Сталин очень изменился. Его волосы сильно посерели, и хотя 
он всегда говорил медленно, теперь он явно произносил слова как бы через силу, 
а паузы между словами стали длиннее. Видимо, слухи о двух инсультах были верны: 
один он перенес после Ялтинской конференции, а другой — накануне 
семидесятилетия, в 1949 году.
 На этот раз обсуждались два важных вопроса: о реорганизации зарубежной 
разведки и о террористическом акте против Иосифа Броз Тито, руководителя 
Югославии. Выслушав мнения по первому вопросу, Сталин сказал: «Бюро по 
диверсиям за рубежом следует сохранить как самостоятельный аппарат с 
непосредственным подчинением министру. Оно будет важным инструментом в случае 
войны для причинения серьезного ущерба противнику в самом начале военных 
действий. Судоплатова также следует сделать заместителем начальника Главного 
разведуправления, чтобы он был в курсе всех наших агентурных возможностей, 
чтобы все это использовать в диверсионных целях».
 По второму вопросу Сталин передал Судоплатову написанный от руки документ и 
попросил прокомментировать его. Это был план покушения на Тито, по 
справедливому мнению Судоплатова, совершенно невыполнимый (так как он 
предусматривал использование агента «Макса» — И.Р. Григулевича, совершенно не