"(Бумага с Государственным гербом СССР) 

г. Париж, 15 января 1925 года. 

No 248 

Бывшему Военному Агенту во Франции 

А. А. Игнатьеву 

В предвидении предстоящих переговоров с французским правительством по 
урегулированию финансовых вопросов я считаю необходимым предложить Вам 
поставить меня в курс тех русских денежных интересов, кои Вы охраняли здесь по 
должности Военного Агента до дня признания Францией Правительства СССР. 

Полномочный Представитель СССР во Франции 

(Л. К расин)" 

* * * 

"(Бумага на бланке Русского Военного Агента во Франции) на No 248 

Полномочному представителю СССР во Франции Л. Б. Красину 

г. Париж, 17 января 1925 года. 

Я счел долгом принять Ваше обращение ко мне от 15 января за приказ, так как с 
минуты признания Францией Правительства СССР оно является для меня 
представителем интересов моей Родины, кои я всегда защищал и готов защищать. 

А. Игнатьев" 

Так и сдал "часовой" свой пост "разводящему" - представителю своей обновленной 
родины. 

Глава седьмая. В запасе 

"Часовой", сдав дела "разводящему", рассчитывал услышать приказ и вернуться в 
строй. Но приказа на это не получил, хотя в отставку, или, как говорилось, 
"вчистую" уволен не был. 

Не теряя, однако, сознания своего долга перед родиной и мысленно повторяя про 
себя ставшие уже тогда для меня священными слова: "Служу трудовому народу!", я 
посчитал себя "в запасе", лишаясь тем и жалованья, и пенсии, и прочих "благ 
служебных". 

Положение это окончательно определилось, когда в Париж с большим опозданием 
прибыла специально для финансовых переговоров комиссия советских финансовых 
экспертов. После обсуждения поданного мною товарищу Л. Б. Красину доклада о 
всей моей деятельности за время войны эксперты получили от меня дополнительно 
ответы на все поставленные ими мне вопросы. 

Прошло, однако, много времени, но никто о принятии меня в советское гражданство 
мне не сообщал. 

Неужели же меня все-таки не используют для установления наших отношений с 
Францией на тех новых началах, при которых Франции будет предоставлена, как мне 
тогда думалось, самая ценная для нас в то время, роль финансиста? Для себя ведь 
другого занятия, как государственная служба, да еще военная или дипломатическая,
 я не представлял, а, несмотря на все признанные, по словам Л. Б. Красина, мои 
заслуги, вопрос о моей работе еще решен не был. 

Долго считал я высшей несправедливостью чувствовать себя "не своим" среди 
приезжавших из Москвы советских товарищей и только много лет спустя постиг, что 
с этого-то долголетнего экзамена моей преданности революции и начался самый 
трудный отрезок "длинного пути от царского полковника до советского генерала". 

- Что поделаешь? - отшучивался я при упорных допросах, чинившихся мне теми 
близкими родственниками, которые еще сохраняли со мной отношения.- От "гусей 
отстал", хотя они и продолжают меня пощипывать, "а к лебедям не пристал".- Но 
где-то в глубине души я все же хранил стойкую, не поддававшуюся никаким наветам 
надежду когда-нибудь "к лебедям пристать". 

Оставшиеся к нам расположенными "благомыслящие" французы из прежних друзей, 
прослышав о нашем затруднительном положении, не преминули выразить нам свое 
сочувствие заманчивыми, на их взгляд, предложениями то командовать в когда-то 
близкой мне французской армии чуть ли не дивизией, то получать самые выгодные 
"присутственные жетоны" за скрепление своей подписью дутых балансов на