| |
и не заметил, как цепочка фарандолы стала приближаться к киоску, незаметно
расширяя круг, образовавшийся около нас. И вдруг, неожиданно, как по знаку
невидимого дирижера, вся эта кружившаяся возле нас толпа молодежи воскликнула:
- Vive la Russie! (Да здравствует Россия!)
Сердце мое, казалось, разорвется от радости, гордости и счастья. Сигнал был
подан, и возгласы: "Да здравствует Россия!" неслись уже со всех сторон,
заглушая оркестр и приветствия другим союзникам.
Я снял шляпу, кричал "Vive la France!" (Да здравствует Франция!), а к жене,
стоявшей за моим плечом, подбежал незнакомый солдат в берете альпийского
стрелка и сказал на ухо: "On a fet comme en a pu!" (Отпраздновали как могли!)
Стало ясно, что меня кто-то узнал, и надо было уходить. Но толпа окружила нас и
провожала по широкому Авеню де л'Опера до самой реки Сены.
Приказ грозного Клемансо не в силах был подавить благодарных чувств
французского народа к России, и никакие парады, на которые меня уже не
приглашали, не могли сравниться с тем праздником, что представляла для меня эта
демонстрация вспомнивших о заслугах родной русской армии парижан в самый
счастливый для них день - день перемирия!
Глава четвертая. В окружении
Война окончилась, но мир не наступил.
О нем, правда, напоминали мраморные кони при въезде на Елисейские поля: как и
все другие памятники, их спешно освобождали от мешков с песком, но тут же,
неподалеку, поднимали к небу свои жерла желто-зеленые немецкие пушки жалкие
трофеи победителей. Германская армия с ружьями и пулеметами, не признавая себя
побежденной, возвращалась в свою страну.
- Вот увидите, они еще покажут!..- с опаской, не желая раскрывать передо мной
свои монархические идеалы, нашептывали наши российские германофилы, о
существовании которых я за время своего пребывания во Франции, признаться,
позабыл. Что могли "показать" немцы, для меня оставалось непонятным, и подобные
злостные разговоры только меня раздражали, еще больше увеличивая брешь между
мной и белогвардейской "зарубежной Россией".
Однако пришлось призадуматься, узнав из газет о сформировании Скоропадским при
поддержке немцев "украинского правительства". Ушам не верилось: Скоропадский,
бывший адъютант нашего кавалергардского полка,- в роли гетмана!
Кто-то на смех всем старшим офицерам выдвинул его на считавшуюся в то время
самой почетной должность адъютанта гвардейского полка. Гордясь своим украинским,
или, как тогда говорилось, "малороссийским" происхождением, Скоропадский, как
это ни странно, нашел покровителей в лице командира полка генерала фон
Грюнвальда, командира эскадрона барона Гойнинген-Гюнэ и иже с ними. Словом, как
писал Мятлев:
Средь немцев тайных, немцев явных
и он нашел себе трамплин.
Вторая мировая война открыла глаза на многое пережитое, но тогда еще не
продуманное из старого мира.
Скоропадский кичился своими предками - тоже гетманами, а немцы давно зарились
на житницу Европы - Украину.
Я оказался изолированным от ликований опьяненного победой буржуазного Парижа.
Но нашелся, однако, человек, который вспомнил обо мне как о бывшем союзнике и
пожелал, чтобы я принял участие в банкете, данном в его честь в межсоюзническом
военном клубе. Отказать в этом маршалу Фошу я не мог потому, что помимо военной
этики я по соглашению с французским правительством сохранял звание военного
агента и председателя "русского заготовительного комитета". Держался я на
волоске, и ссориться с Фошем в интересах русского дела не следовало.
Зная недружелюбное ко мне отношение представителей союзных армий после
заключения Брест-Литовского мира, я, избегая уколов с их стороны, постарался
смешаться с толпой гостей, ожидавших приезд героя дня - главнокомандующего.
Сухощавый бодрый маршал при входе в зал приостановился,' окинул всех взглядом и,
сложив руки, как бы собираясь броситься в воду, смело врезался в толпу,
расчищая себе путь в моем направлении.
- Я жму вашу руку, генерал, в знак того глубокого уважения и нашей вечной
признательности, которые мы храним к доблестной русской армии! - сказал он
громко, явно рассчитывая на уши присутствующих корреспондентов.
|
|
