| |
приговоренных солдат, часть которых удалось освободить из тюрьмы,- закончил я.
- Я знаю, сколь трудно говорить с нашими солдатами,- как бы вспоминая о
собственных неудачах, изрек своим глухим басом наш угрюмый собеседник Керенский.
- Да что, впрочем, они собой представляют? Что такое наш народ? Разве он
способен меня понять?
Меня взорвало.
- Да, признаться, и я вас не понял,- с улыбкой и сдерживая себя, заметил я.
- Вы - злой генерал,- в свою очередь улыбнулся Керенский, посмотрев, наконец, в
первый раз мне в глаза.
- Какой же "злой"? Я только скромный. Раз уж народ вас не понял, так где же мне
было вас понять!
- Господа! Господа! - вмешался Стахович.- Не будем говорить о политике!
А мне-то о политике и хотелось говорить, но я понял, что с этими людьми общего
языка мне не найти. Совершавшиеся события далеко выходили за пределы их
мышления, и я, не задерживаясь, под предлогом неотложного свидания, поспешил
раскланяться, и на этот раз навсегда.
* * *
Если бы тогда, в ноябре 1917 года, мне сказали, что ровно через год война не
только кончится, но и будет выиграна союзниками,- я бы в этом усомнился.
В России немцы в эти дни снимали часть своих дивизий для переброски на
французский фронт, рвались в то же время к Петрограду, грабили цветущую Украину
и, что самое страшное, находили себе сообщников среди некоторых русских
генералов, Скоропадских и Красновых, хорошо мне когда-то знакомых авантюристов,
приверженцев старого режима и злейших врагов Октябрьской революции.
Во Франции дела тоже не радовали тогдашних союзников. Если при полном
напряжении русского фронта французам и англичанам не удалось в течение трех лет
ни разу проломить застывший германский фронт, то какая же сила могла теперь
положить конец опостылевшей всем позиционной войне?
Ведь со времен революционных потрясений и наполеоновских войн Франция не знала
того напряжения, которого потребовала от нее первая мировая война.
Ослепленный полувековой идеей реванша за позор поражения 1870 года, оглушенный
воинственными речами своего президента Пуанкаре, под барабанный бой и звуки
фанфар, французский народ был брошен на войну, под уже заранее выработанный
пацифистами лозунг: "Да будет эта война последней!"
С этим он выиграл Марну, подтянул кушак, закрыл рестораны и театры, потушил
городские огни и уничтожил всякую роскошь и красу жизни. Но от трехлетнего
сидения в окопах армия устала, народ прозрел, и те же звуки фанфар уже не
возбуждали, а раздражали его.
Большое недовольство в народе вызывали несправедливости в заработной плате,
служившие одной из причин забастовок. Так забастовка сорока тысяч рабочих на
заводах "Рено" и "Сальмсон", разросшаяся к вечеру до ста двадцати тысяч, а
через двадцать четыре часа до двухсот пятидесяти тысяч парижских рабочих,
работавших на оборону, явилась угрозой самому французскому буржуазному
политическому режиму.
Важнейшее преимущество Франции как над Германией, так и над царской Россией,
заключавшееся в тесной связи фронта и близко к нему расположенного тыла,
перестало существовать. Некоронованные и даже не всегда гласные властители
французского капитала - пресловутые представители так называемых "двухсот
семейств" продолжали наживаться на военных заказах.
Растущим недовольством и усталостью народа от войны поспешили воспользоваться
не только биржевые игроки "на понижение", но и крупные политические магнаты,
искавшие возвращения к власти. Закулисные интриги росли, а их лучшие союзники -
политические шпионы час от часу наглели. "Des canons! Des munitions"{29} -
трудно было поверить, чтобы под этим заголовком в газете "Le Journal" сенатора
Шарля Эмбера помещались зашифрованные объявления германских шпионов...
Благородный призыв Советского правительства заключить перемирие, этот первый
шаг на пути к миру во всем мире, и тот был использован внутренними врагами
Франции для того, чтобы попытаться поставить ее на колени перед
вильгельмовскими вандалами. Реакционеры, с одной стороны, объявили большевиков
союзниками немцев, с другой - запугивали французскую буржуазию опасностью
пролетарской революции.
|
|
