После ухода Лавриновского рабочий день продолжался: сменялись посетители, 
подписывались бумаги, но газетная заметка о свержении Временного правительства 
не выходила из головы. Штурм Зимнего дворца представлялся мне почему-то уже 
точно таким, каким я впоследствии увидал его изображенным во французском 
журнале "Иллюстрасион". Это уже давало хотя бы внешнее представление о 
революционных гвардейцах и матросах с бескозырками. И вот, казалось мне, все 
они, кто с винтовкой, кто с пулеметом, врываются бурным потоком через столь 
хорошо мне знакомую арку генерального штаба, заливают Дворцовую площадь и 
сносят единым махом баррикады, построенные у так хорошо мне знакомых подъездов 
Зимнего дворца. Народ, видимо, уже по-настоящему "взялся за топорики", как 
характеризовал мой дядя Николай Павлович грядущую революцию. Эти люди решили 
покарать тех правителей, о которых я составил себе представление за истекшие 
летние месяцы. Народ наш уже не ищет, а требует правды на земле, но над тем, 
где и как он ее обретет, я старался не задумываться. Чуял только, что настанет 
конец грабежу русской казны, конец моей борьбе со всеми искателями легкой 
наживы, находившими покровительство у арестованных народом министров. Получат, 
наконец, возмездие все те, кто наживался на страданиях народа. 

Дома пришлось болтать с приглашенными о каких-то совершенно посторонних вещах, 
избегая, как подобает дипломату, затрагивать вопросы внутренней политики своей 
страны. 

За чашкой кофе я просто извинился и через несколько минут вошел в первый и, как 
оказалось, в последний раз в дом тылового управления русских войск во Франции. 
Там и помещался комитет. 

Все, что происходило в этот вечер, представляется теперь как бы в тумане, быть 
может, отчасти из-за того табачного дыма, которым было наполнено все помещение. 
Какие-то "преданные прапорщики" не допускали меня до дверей, сквозь которые 
доносился несмолкаемый гул голосов. 

- Возбуждение достигло предела! - взволнованно, наперерыв объясняли мне они.- 
Ни генералу Занкевичу, ни Маклакову не удалось внести успокоения, а если уж вы 
появитесь, то скандал неминуем! 

- Я приказываю открыть мне двери! 

Довольно обширный зал был переполнен. Где-то вдали, на противоположном конце 
среднего прохода, виднелся покрытый красным кумачом стол президиума. 

Лавриновский сдержал свое слово, и по его громкому приглашению все поднялись с 
мест, что дало мне возможность спокойно подняться на трибуну. 

- Пожалуйста, садитесь! 

И в знак разрешения продолжать курить сам вынул папиросу. В зале воцарилась 
мертвая тишина. Я пододвинул к рампе стул и сел, чтобы не стоять перед 
сидевшими в первом ряду унтерами и рядовыми. Они все же в ту пору 
представлялись мне еще "нижними чинами", как именовались тогда солдаты и 
младший командный состав. 

Среди солдатской массы мне бросились в глаза офицеры и даже генералы: 
Свидерский, Николаев (он же Цеге фон Мантейфель), грозный прокурор,- все они 
смутили меня гораздо больше, чем та масса неведомых мне "штатских" мужчин и 
женщин, что устремляли на меня испытующие взоры. 

- Я исполнил просьбу вашего комитета,- сказал я,- но все же удивляюсь, чем я 
могу быть вам интересным. У нас дома, в России, свершилась новая революция, но 
я уверен, что вы все - столь замечательные русские патриоты, что для вас воля 
народа превыше всего. Говорят, что французы изменят свои к нам отношения. Но 
что же они смогут с нами сделать? Выслать нас в Россию? От этого, думаю, никто 
из нас не откажется. Посадить нас в тюрьму? Так неужели же страшно посидеть за 
решеткой, сознавая, что сидишь только за то, что ты - русский? 

Первые, недружные аплодисменты, вызванные этими словами, сильно меня подбодрили.
 Я уже встал со стула. 

- Неужели,- продолжал я,- что-либо устрашит сынов такой страны, что имела таких 
царей, как Петр I (аплодисменты справа), таких поборников народной правды, как 
декабристы (аплодисменты слева), таких полководцев, как Суворов (аплодисменты в 
центре), таких мыслителей, как Герцен, Белинский и Чернышевский, таких 
писателей как Пушкин, Гоголь, Лев Толстой (общие бурные аплодисменты),- 
перебирал я таким образом всех тех предков, которыми гордилась Россия. 

Услыхав дорогие для каждого русского имена, слушатели сразу воспряли духом. До 
них уже могли даже дойти слова Суворова: "Помилуй бог, мы русские!", 
встреченные громом аплодисментов. 

Оставалось только дать мудрые и ни к чему, правда, не обязывавшие советы: