кипучую натуру этого валлийца, как зовутся уроженцы западной горной части 
Англии. 

Председателем русского комитета по снабжению, представлявшего целое 
министерство, размещенное в громадном здании "Индиан Хауз", состоял 
величественный генерал-лейтенант артиллерии Гермониус. Он считался одним из 
серьезнейших артиллерийских техников, был до этого директором, если не ошибаюсь,
 Сестрорецкого ружейного завода, но в Лондоне терял пятьдесят процентов своих 
качеств вследствие абсолютного незнакомства с иностранными языками. Такие люди 
принуждены переносить вокруг себя помощников (акколитов), искажающих мысль 
собственного начальника. Ни чина моего почтенного лондонского коллеги, ни его 
компетенции в технческих вопросах я, конечно, не имел и не скрою, что мне было 
собенно лестно, когда Гермониус, получив в конце войны новое назначение в 
России, выставил мою кандидатуру как единственного достойного себе заместителя. 
Гермониус, правда, уже имел случай близко со мной познакомиться на всех тех 
конференциях, на которые меня вызывали в Лондон. 

Зал, где они происходили, был громаден, стол был тоже громаден, английских 
представителей было громадное число и поставлены были вопросы громадной 
важности, но все они распределялись по комиссиям и превращались не в решения, а 
в пожелания, основанные, правда, на соответствующего размера таблицах и 
меморандумах. 

На бумаге деятельность нашего лондонского комитета представлялась блестящей, о 
чем свидетельствуют и сохранившиеся исторические документы: тысячи орудий и 
пулеметов, миллионы ружей и снарядов или обещанных, или даже заказанных, правда,
 с поставками, рассроченными до 1917 и чуть ли не 1918 годов. А на деле даже 
кредитов не хватало, что не мешало петроградским чиновникам быть крайне 
довольными: не в пример нам, парижским работникам, лондонские наши коллеги 
принимали к исполнению любое требование, а о выполнении его, по их мнению, 
всегда еще было время "списаться". Телеграфные ленты все терпели. На 
конференциях дела тоже шли гладко. 

- Итак,- заявляет председатель Ллойд Джордж на пленарном заседании,- по вопросу 
о потребностях России все уже высказались в подкомиссии, и этот вопрос можно 
считать исчерпанным. Теперь можно перейти к вопросу об Италии. 

С противоположного конца стола, где я сижу младшим среди русских генералов и 
седоволосых действительных статских советников, сотрудников Гермониуса, едва 
виден маленький председатель, однако его хотя и негромкая, но скандирующая речь 
хорошо до меня доносится. Наступает минута молчания. Молчат, уткнувшись в свои 
бумаги, и сидящие по левую руку от Ллойд Джорджа в светло-голубых куртках с 
золотыми галунчиками французы; молчат заложившие ногу на ногу какие-то 
полувоенные английские эксперты; молчат - увы! - и мои соседи. Я, к сожалению, 
не могу молчать. Мне необходимо обеспечить французские заказы металлами, 
зафиксировать сроки поставок сурьмы, свинца, алюминия, и я нерешительно 
поднимаю руку. Ллойд Джордж сразу настораживается, я встаю, вытягиваю ладонь 
левой руки и, симулируя на ней, будто пишу, произношу лишь одно слово: 

- Sign (подпишите). 

После первого изумления весь зал понял, что я прошу скрепить подписью протокол 
подкомиссии по русским делам, и наградил меня раскатами смеха и аплодисментами. 
Ллойд Джордж тоже от души смеялся над волокитой собственного министерства и 
обещал выполнить мою просьбу в тот же вечер. Но я уже приобрел опыт в сношениях 
с нашим Лондонским комитетом и предпочел прождать еще два дня, но получить на 
руки подписанный протокол. 

"Signing man",- смеялся Ллойд Джордж, встречаясь со мной на следующих 
конференциях. 

Перед отъездом из Лондона я обычно наносил прощальный визит Николаю Сергеевичу 
Ермолову. Генерал продолжал, как и в мирное время, надевать военную форму 
только в официальных случаях и принимал меня в пиджачке в крохотной канцелярии, 
где-то неподалеку от War Office. За стеной стучала пишущая машинка. 

- А вы знаете, что моим секретарем состоит сам великий князь Михаил Михайлович,
- не без гордости объяснял мне Ермолов.- Бедняга из-за вступления в 
морганатический брак с графиней Торби был лишен права вернуться в Россию. Он 
написал об этом царю и, не получив ответа, предложил мне помочь в работе хотя 
бы в печатании на машинке. Неловко же было в военное время оставаться в Лондоне 
без определенных занятий. 

Вот чем кончил бывший нареченный моей двоюродной сестры, маньчжурской соратницы 
Кати Игнатьевой. 

- Дел у меня, правда, хоть и прибавилось, но я не создаю себе таких затруднений,
 как вы,- наставлял меня мой старший коллега.- Зачем вы себя мучаете? Я, 
например, получаю, как и вы, запросы из России, из-за которых вы портите себе 
столько крови - то о пушках, то о ружьях, и, хотя знаю наперед, что Китченер