Не по той ли самой причине меня впоследствии никто не соблазнял участвовать в 
каком-либо политическом заговоре? Вербовщики наперед чувствуют, к кому они 
могут обратиться. 

* * * 

Как часто приходилось слышать от собственных сотрудников в ответ на мои 
требования постоянное возражение: "Стоит ли на это обращать внимание? Это ведь 
такая мелочь!" Между тем война на деле убедила меня, что преимущество немцев 
над союзниками заключалось, главным образом, в разработке до мелочей всякого 
плана. Правда, эта тщательная проработка деталей мешала зачастую 
предусматривать случайности и приводила к провалам, но союзники не раз выручали 
немцев своим пренебрежением к этим самым деталям. 

Вспоминались невольно то оболочка аэростата на курских маневрах, промазанная не 
русским, а немецким лаком, то все мелочи технической подготовки в злосчастную 
маньчжурскую войну. Мировая война показала, что и я сам, несмотря на 
приобретенный опыт, недостаточно продумал все детали материальной подготовки 
как союзной, так и собственной армии. В голову не могло прийти, что русская 
артиллерия будет нуждаться и в шелковой ткани для мешков пороховых зарядов, и в 
донных втулках для гильз, а военная промышленность - в сверлах, в напильниках, 
в прессах, в станках и призматическом стекле для зрительных приборов. 

Требования на высылку всех этих предметов сваливались одно за другим на наши 
головы в бурном потоке телеграмм из России, а удовлетворение их затруднялось не 
только относительной слабостью Франции, но и характерной особенностью всей ее 
промышленности - специализацией и связанной с ней распыленностью. 

Так, например, капсюльные втулки нашего образца выполнялись чуть ли не лучше, 
чем в самой России, но секрет производства был известен только одному 
молчаливому до мрачности хозяину-инженеру; этот человек, не требовавший от меня 
даже технической помощи, представлялся мне истинным благодетелем. Зато другой, 
старичок, один обладавший во всей Франции секретом изготовления призматического 
стекла, был истинным врагом не только моим, но и почтенного генерала Буржуа, 
ведавшего снабжением своей армии биноклями и оптическими приборами. Старик 
Парамантуа был невидимкой. Вызвать его для объяснений оказывалось невозможным, 
и оставалось только без протеста оплачивать еженедельные фактуры на несколько 
граммов изготовленного им стекла с неизменным повышением цен в прогрессивной 
пропорции на сто, двести, четыреста и так далее процентов. Ни генералу Буржуа, 
ни мне не удавалось добиться расширения Парамантуа своего производства. 
Монополист стекла наотрез нам в этом отказывал. Напрасно я предлагал купить у 
него на свой риск и страх секрет производства, напрасно сулил миллионы за 
установку производства оптического стекла в России. Французского монополиста 
нисколько не трогало трагическое положение, в которое были поставлены союзники 
потерей своих поставщиков мирного времени - германских фирм Цейсса и Герца. На 
счастье, последние оказались лучшими коммерсантами, чем Парамантуа, и, не желая 
терять свою иностранную клиентуру, давали возможность предоставлять часть своей 
продукции врагам своей страны. Иначе я не мог себе объяснить удавшуюся мне 
покупку ста тысяч немецких биноклей сперва через Италию, а после вступления ее 
в войну через Швейцарию. 

Оптическое стекло вывезти из Германии все же не удавалось, и, отчаявшись в 
мерах обычного воздействия на фирму через французское правительство, я решил 
использовать с этой целью его врагов во главе с нашумевшим уже тогда своей 
полемикой сенатором Шарлем Эмбером. 

Как директор вполне проверенной в политическом отношении газеты "Журналь", 
Эмбер громил французское правительство за недостаточную энергию, проявляемую в 
снабжении французских армий. 

"Des canons! Des minutions!" ("Пушек и снарядов!") - озаглавливал он свои 
ежедневные передовицы. Он обладал хлестким пером, и, так как с его газетой в 
отношении тиража могли только соперничать "Пти Паризьен" и "Матен", то, 
естественно, с Эмбером приходилось считаться, да и звание сенатора вызывало к 
нему большое почтение. 

Его заклятый враг Пуанкаре и тот, отвечая на его бесчисленные назойливые письма,
 обращался к нему не иначе, как к "дорогому коллеге" (cher collgue). Шумному, 
наглому и честолюбивому Эмберу подобное обращение к нему президента республики 
доставляло необычайное удовольствие. Эти письма давали право ему, человеку, не 
помнящему родства, бывшему уборщику ресторанных полов и посуды, право глумиться 
над родовитыми представителями чопорной французской буржуазии. Во время войны 
штатские парламентарии были вынуждены прислушиваться к голосу Эмбера как 
бывшего офицера генерального штаба, начавшего службу простым рядовым. 

С каким нескрываемым сарказмом препроводил он мне подлинное письмо Пуанкаре, в 
котором тот с горечью сознается в своем бессилии "воздействовать на 
патриотические чувства гражданина Парамантуа". "Чего же вы от нас можете 
ожидать,- сказал Эмбер,- когда мы имеем такого президента".