Встреча наша была самая дружеская. Вспоминали о проделках Сико - он недавно 
вернулся из России, и я описал Антонову наружность этого загадочного для нас 
типа, напоминавшего слизняка. Как провинившийся пес, Сико, появившись у меня в 
кабинете, ни разу не смел посмотреть мне в глаза, бормотал что-то маловнятное о 
трудностях работы с Советской властью. Он считал, как и многие в ту пору, 
приход к власти большевиков неприятным, но временным недоразумением. 

Антонов, как мне казалось, в это не верил. Он молчал и только пуще насупился. 

Два русских человека, любуясь расстилавшимся у их ног лазурным спокойным, но 
чужим для них морем, не посмели проронить ни слова о России. В борьбе с 
"рыцарями промышленности" они служили ей одинаково, но любили и понимали ее 
по-разному. 

Глава седьмая. Улица Элизе Реклю, 14 

Хлопоты первых дней по выяснению возможностей оказать материальную помощь 
родной армии превратились для меня в самостоятельную ответственную работу. 
Список вопросов, подлежавших разрешению, рос с каждым днем, и, как водится на 
всякой войне, все они оказывались крайне срочными. 

Материальные ресурсы Франции были не в состоянии обеспечить наших требований, и 
я незаметно для себя превратился из военного агента во Франции в активного 
участника мировой войны. 

Отчаливая от надежной пристани, которой стала для меня Гран Кю Же, я 
рассчитывал не удаляться от нее, не покидать "территориальных вод". На деле же 
утлому суденышку, которым являлся мой импровизированный рабочий аппарат по 
снабжению, суждено было выйти вскоре в открытое море, выдерживать настоящую 
океанскую волну и лавировать между подводными рифами, не помеченными ни на 
одной из лоций. Волны мы выдерживали легко, базируясь на такой богатый порт, 
каким был Банк де Франс, а вот от рифов в виде российских интриг спасались с 
трудом. 

Подобно капитану торгового судна, вербующему свой экипаж из людей самых 
разнообразных национальностей и профессий, мне пришлось собрать вокруг себя 
молодых работников независимо от их паспортов, общественного положения и даже 
их прошлого. 

Как когда-то запорожцы принимали к себе сообщников по принципу "како веруеши", 
так и наш коллектив ставил для всякого желавшего в него вступить одно лишь 
требование: работать без ограничения часов и без воскресных и праздничных дней. 
Отдыхать будем после войны. 

Аппарат мой был франко-русским. Люди вдалеке от родины бывают подчас большими 
патриотами: они любят свою отчизну, как жених любит недосягаемую, но дорогую 
его сердцу невесту. Так относились мои русские сотрудники, заброшенные в Париж, 
к нашей родине. Они вносили в мою канцелярию на улице Элизе Реклю, 14, 
увлечение работой, порыв, а французские товарищи, дополнявшие русских,
организованность и порядок в работе. Это сочетание качеств двух культур 
позволило мне с семнадцатью сотрудниками сделать то, на что по соседству, в 
лондонском комитете по снабжению, потребовались сотни работников. 

Первыми сотрудниками, естественно, оказались два моих довоенных секретаря: 
Ильинский и Ширяев. Ширяев был отставным армейским подпоручиком, одним из 
застрявших случайно в Париже русских туристов. Он задолго до войны женился на 
француженке, принял французское гражданство и был ценен только тем, что остался 
русским человеком и благодаря усердию выучился, не интересуясь текстом (а для 
военного атташе это было очень важным), печатать на русской и французской 
машинках. Такой секретарь даже в мирное время, конечно, не мог меня 
удовлетворять, но заместителя было найти нелегко. 

В Париже проживала по нескольку месяцев моя дальняя родственница, тетушка хотя 
без наследства, но отменного ума,- герцогиня Сассо-Руффо, урожденная Строганова,
 вышедшая когда-то замуж по своей взбалмошности за итальянца. Высокая стройная, 
хотя и некрасивая, она имела немало приключений, пользуясь успехом, благодаря 
своему остроумию и неожиданным капризам. 

- Слушай, племянник, твое желание исполнено,- сказала тетушка,- я нашла для 
тебя секретаря. Это камердинер Ферзена - атташе нашего посольства, живущего 
игрой на бирже. Его камердинер во сто раз умнее своего хозяина, томится своим 
унизительным положением. Я его тебе пришлю. 

Моя замечательная тетушка оказалась права. Петр Константинович Ильинский был 
честен, толков, тактичен и самолюбив. По его приятной внешности скромного 
блондина, по его манерам воспитанного француза трудно было заподозрить в нем 
сына сельского дьячка и бывшего маленького чиновника - статистика в одном из 
уездов Херсонской губернии. Таков уж природный дар русских людей не теряться в 
незнакомой им обстановке.