В палисаднике, перед входом в главное здание, сохранился навсегда небольшой 
барак, в котором Фернанд Рено, токарь по металлу, ковырялся с одним из своих 
друзей над постройкой первого во Франции кустарного автомобиля. Второй брат 
погиб вскоре на первой примитивной автомобильной гонке, а третий, Луи, получил 
уже хорошее техническое образование. На средства брата он успел также побывать 
в Америке и еще за несколько месяцев до войны, показывая мне свой завод в 
Бийянкуре, предместье Парижа, хвастался, между прочим, образцовым порядком, 
установленным в заводских магазинах. При тогдашней технической отсталости 
Франции, в особенности в отношении чистоты и порядка в цехах, это, конечно, 
было достижением. 

Он в ту пору, подобно Шнейдеру, монополисту в артиллерии, захватил монопольное 
право в России на поставку автомобилей. Кажется, только сам царь не ездил на 
машине Рено, а пользовался более дорогой маркой "Делонэ-Бельвилль". 

Ко времени начала моей работы по снабжению армии Рено имел в своем деловом 
портфеле целую серию запутанных мелких контрактов на поставку легковых и 
грузовых машин. 

Изыскивая способы расширить производство артиллерийских снарядов, я заехал на 
завод Рено и убедился, что часть знакомых мне уже прессов выделена для ковки 
корпусов французских гранат. Генерал Бакэ выразил мнение, что Рено мог бы 
усилить это производство, и дал мне согласие на размещение на этом заводе еще 
одного миллиона русских снарядов, и притом уже по сниженной против договора со 
Шнейдером казенной французской цене. 

- Я не вправе принять от вас этот наряд,- мрачно бурчал хозяин,- и не могу 
задерживать выполнение заказа на машины, данного мне по приказу самого генерала 
Сухомлинова. 

Но я уже знал, что дело не в автомобилях, а в барышах, связанных с русскими 
заказами, и лицемерно вздыхал о жестких требованиях, объясняемых военным 
временем. 

Борьба с Луи Рено всегда носила характер подводной войны: мины на поверхность 
не всплывали, ни та, ни другая сторона не смела открыть своих карт. Я не мог 
высказаться потому, что мне пришлось бы перед частной фирмой компрометировать 
не столько ее представителей в Петрограде, какого-то таинственного Сико, 
сколько собственное военное ведомство. Рено со своей стороны с первых же дней 
понял, что говорить в Париже на том же языке, на котором Сико мог говорить в 
Петрограде, ему не удастся. Минутами мне хотелось даже себя убедить, что Луи 
Рено - этот выходец из рабочего класса, этот молчаливый и как будто подавленный 
заботами человек, не ведает даже всей той грязи, которой покрыты его дела с 
Россией. 

Распутывать их и отписываться от телеграмм главного технического управления, 
напоминавших по своей мелочности переписку с лавочниками, помогал мне 
представитель этого управления полковник Антонов. 

Для того чтобы судить о человеке, крайне интересно посетить его квартиру: уже 
по ее размерам, чистоте, царящем в ней порядке или беспорядке можно 
почувствовать, как живет и чем дышит хозяин. Антонову были чужды парижские 
нравы и обычаи. Поселившись в крохотной, но чистенько прибранной квартирке, он 
обратил ее в небольшой уголок России, где его располневшая раньше времени 
супруга готовила ему в будни рубленые котлеты (их за границей никто не ест), по 
воскресеньям - пышный пирог с капустой, на масленицу - блины, а на пасху 
красные яйца и кулич. 

Впрочем, во время войны он смотрел на свой дом как на величайшую роскошь, и 
облик этого полковника с нелепыми длинными баками, росшими не на щеках, а на 
подбородке, слился навсегда с его малюсенькой крытой двухместной машиной, 
окрашенной почему-то в белый цвет. Это и был его настоящий домик, из узкого 
окошечка которого он смотрел на мир, упорно не желая расширить свой горизонт. 
Он сам ухаживал за своей машиной и заправлял ее, тщательно записывая расход 
горючего и масла на каждый километр, с тем чтобы не обсчитать русскую казну на 
представляемых им подробных счетах, скрепленных моей подписью и приложением 
казенной печати. 

Жаль становилось этого честного чиновника с серебряными погонами на плечах, 
когда он приносил мне на подпись ответную телеграмму своему начальству в 
Петроград. Критиковать, а тем более заподозривать в чем бы то ни было царских 
генералов и офицеров Константин Александрович, конечно, не смел. Непогрешимость 
самодержавной власти, представлявшая для него неоспоримую и неопровержимую 
истину, распространялась прежде всего на его собственное начальство. 

Только проделками "этого мошенника Сико", как говорил Антонов, можно было 
объяснить упорное нежелание начальства считаться с установленным во Франции 
порядком проведения наших заказов. Для вздувания цен на тридцать - сорок 
процентов все предлоги были хороши, и главным из них являлось несоответствие,