блестящих взлетов оказался не в силах противостоять соблазну. 

В городе распространялись необычайные слухи о его богатстве, которые заставляли 
меня, знавшего всю подноготную, только улыбаться. Однако упорный слух о 
проигрыше Ситроеном в игорном казино Довилля одного миллиона франков заставил 
меня призадуматься. Это уже случилось как раз в ту эпоху, когда по поручению 
Советского правительства я вел переговоры с Ситроеном по привлечению его к 
нашему автомобильному строительству. Атмосфера его окружения сразу мне не 
понравилась: его личным секретарем оказался какой-то элегантный молодой человек,
 ответивший мне с сильным русским акцентом. 

- А между прочим, мой милый патрон,-бросил я на прощание своему бывшему 
поставщику,- неужели вы не чувствуете, что не имеете права рисковать миллионом, 
отвечая за судьбу десятков тысяч рабочих? 

Но о рабочих Ситроен уже думал меньше всего и стал объяснять мне свои 
финансовые затруднения, которые он приписывал, равно как и слухи о его игре, 
своим врагам с Рено во главе. 

Однако Ситроен перестал уже тогда интересовать французское правительство, 
которое было вынуждено спасать его от финансового краха единственно из-за 
боязни недоразумений с рабочими. Его борьба с "врагами" оказалась ему не под 
силу, и он умер от кровоизлияния в мозг в разгаре ликвидации дела. 

* * * 

Каждый день ставил передо мной новые и, на первый взгляд, неразрешимые задачи, 
для которых приходилось прибегать к содействию новых "рыцарей". 

Едва я успел закончить вопрос с орудийными патронами, как возник вопрос о 
нескольких миллионах ударных трубок не только для снарядов, заказанных во 
Франции, но и для тех, что начали изготовляться по французскому образцу в 
России. 

Трубки выделывались до той поры исключительно на французских казенных арсеналах,
 которые, естественно, были перегружены заказами собственной армии. Случайно 
один из знакомых артиллерийских майоров, служивших в военном министерстве, 
желая прийти мне на помощь, почти по секрету рассказал: 

- Есть, конечно, человечек, мой старый товарищ по Высшей школе - Лушер, который 
мог бы вам быть полезным. Это такой ловкач, что способен разрешить любой вопрос,
 но он призван из запаса и командирован на один небольшой заводик, работающий 
на оборону в окрестностях Парижа. Если вы попросите министра отпустить его к 
вам, он, конечно, не откажет, но надо, чтобы вы поговорили с самим хозяином 
предприятия.- И он дал мне адрес. 

Появление мое на этом предприятии, напоминавшем скорее второстепенные 
мастерские, чем настоящий завод, произвело, конечно, большую сенсацию. В 
каком-то полутемном коридоре, представлявшем приемную, был выстроен в одну 
шеренгу руководящий персонал, и директор, любезный старичок, стал представлять 
мне одного инженера за другим. Третьим или четвертым по старшинству стоял 
немолодой, в грязноватой "vareuse" (куртке), совершенно лысый артиллерийский 
капитан почти отталкивающей наружности, напоминавший рыбу-телескоп: те же 
выпученные глаза, тот же приплюснутый нос и подбородок, обезображенные сверх 
того самодовольной улыбкой. Это и оказался Лушер. 

Как только невзрачный капитан вошел на следующий день в мой кабинет и узнал про 
цель своего вызова, он мгновенно преобразился, и передо мной предстал тот делец,
 с которым пришлось иметь дело в течение всей войны. Он говорил быстро, почти 
скороговоркой, совершенно не считаясь с производимым впечатлением, как бы не 
допуская мысли, что собеседник может ему возразить. 

- Вы настоящий министр,- говаривал я, когда апломб Лушера превосходил всякую 
меру.- Вы имеете для этого все данные. 

Лушер улыбался и сбавлял тон. 

Мне казалось самому, что я только шучу, не допуская мысли, что подобная акула, 
заклятый враг всякого государственного вмешательства в его частные дела, сможет 
действительно стать вскоре министром и что мне придется иметь с ним дело не как 
с поставщиком, а как с вершителем всех вопросов по тем самым военным заказам, 
на которых он нажил свое состояние. Сильный Лушер без труда проглотил 
мягкотелого Альбера Тома и сел на его место. Моя шутка стала былью. "Вы для 
меня дважды министр",- именовал я после этого Лушера. 

На этом, впрочем, карьера Лушера не кончилась, он стал после войны министром 
финансов, и все примирились с тем, что, распивая в течение многих лет вместо 
прекрасного довоенного кофе скверный бразильский, они обязаны этим Лушеру: он 
предоставил государственную монополию на этот излюбленный французами напиток 
крупному бразильскому тресту, что позволило ему приобрести одновременно с этим