После полудня я уже отправил следующую телеграмму: 

"17/30 августа обходящая левый фланг германская армия неудержимо двигается на 
Париж, делая переходы в среднем около 30 километров, и к вечеру этого дня 
достигла линии Морейль, Руа, Нуайон{25}. Против Мобежа оставлены резервные 
войска. На мой взгляд, вступление немцев в Париж вопрос уже дней, так как 
французы не располагают достаточными силами, чтобы перейти в контратаку против 
обходящей группы без риска быть отрезанными от остальных армий. В силу той же 
причины удачная контратака корпусов 5-й армии против гвардии и X корпуса не 
могла быть развита сегодня (17/30 августа) ввиду решительно веденного 
наступления двух саксонских корпусов против IX французского корпуса; немецкая 
гвардия и X корпус понесли громадные потери, так как находились все под огнем 
трехсот французских полевых орудий. На восточном лотарингском участке фронта 
утомление обоих противников в связи с громадными потерями привело сегодня к 
канонаде без особо важных столкновений. I баварский корпус отправлен в Мюнхен 
для полного переформирования вследствие потерь, достигших 75 процентов. За 5-й 
германской армией открыты две новые резервные сводные дивизии, составленные из 
эрзац-батальонов разных корпусов". 

Не скрывая этой телеграммой от русского командования истинного положения вещей, 
я не мог предполагать, что причинил этим, как я узнал впоследствии, столько 
хлопот французскому послу в России Палеологу. Из приятного и бесцветного 
собирателя питерских сплетен высшего света этот потомок греческих королей и 
богатейших одесситов, узнав о моей телеграмме, превратился в грозного Зевса: он 
горячо убеждал Сазонова, что "только такой паникер, как Игнатьев", может 
сомневаться в полной безопасности Парижа! "Прозорливость" почтенного дипломата 
не дала ему возможности предусмотреть бегство его собственного правительства из 
Парижа в Бордо. 

"Общее впечатление,-доносил я на следующий день, 18/31 августа,-что немцы, 
миновав разделявшие их Арденнские возвышенности, выровняли полукруг своих армий 
и, равняясь по обходящему флангу, концентрически будут наступать на Париж. 
Французы, удерживаясь пока с успехом на Восточном фронте, также концентрически 
отходят на центральный массив. Дух в войсках остается превосходный; в главной 
квартире настроение, конечно, удрученное, но вполне спокойное. Переданное мной 
сегодня содержание телеграммы из Петрограда о трехдневных боях 12/25, 13/26 и 
14/27 августа в Восточной Пруссии в районе Сольдау, Алленштейн, Бишофсбург и 
занятие нами Алленштейна, известное уже из газет, не подняло духа в штабе, так 
как сведения об этих боях подтвердили опасения французов о затяжке наших 
операций в Восточной Прусии". 

Так думал штаб - французская главная квартира, которая была уже окрещена 
названием Гран Кю Же (от сокращения тремя начальными буквами GQG названия 
французской главной квартиры Grand Quartier Gnral), но не так реагировала на 
наше вторжение в Восточную Пруссию французская пресса. 

Широкой, в палец толщины, стрелой обозначался на первых страницах таких газет, 
как "Матэн", наш поход на Берлин, представлявшийся уже не мечтой, а 
действительностью. В эти тяжелые дни германского нашествия наши успехи явились 
единственной могучей поддержкой духа французского народа. 

Такой пламенный патриот, как академик Баррэс, продолжал кампанию в своей газете 
"Эко де Пари" в течение долгого времени и еще 8 сентября 1914 года писал: 
"L'arrive des cosagues Berlin, rptons le encore, elle est prochaine, non 
immdiate, mais immdiatement 1'Allemagne va tre renseigne sur 1'approche des 
Russes" (Приход казаков в Берлин, повторяем еще раз, произойдет вскоре, но не 
тотчас же, а Германия-то будет тотчас осведомлена о приближении русских). 

Соображения, переданные в моей телеграмме, об отходе на центральный массив 
зародились после бесед с моим другом подполковником Бертелеми - помощником 
Дюпона. Он был гораздо более общительным, чем его начальник, и оказался 
единственным моим компаньоном по посещению полутемного закопченного бистро, где 
после скудного обеда мы позволяли себе "украшать жизнь" чашкой черного кофе. 

- Что же,- говаривал Бертелеми,- существуют военные принципы, которые должны 
оставаться незыблемыми при всех обстоятельствах, и первым из них является 
сохранение живой силы. Для этого можно пожертвовать и Парижем, который защищать 
нелегко, но занимать противнику тоже трудновато - подобная операция потребовала 
бы от немцев немало дивизий, тогда как нам будет представляться возможность 
задерживаться последовательно на Марне, на Сене и отходить на центральное плато.
 Район этот богатый, плодородный, базироваться сможем на Лион, Марсель, Тулузу, 
артиллерийские заводы и арсеналы останутся в наших руках. Немецкие армии 
непомерно растянутся, и это даст нам возможность действовать по внутренним 
операционным линиям. 

- Да - отвечал я,- мы тоже всю эту стратегию хорошо изучали в академии но живая 
сила зависит столько же от материального, сколько от морального состояния армии 
и страны. 

- Ну в этом вы, кажется, сомневаться не можете,- заканчивал всякий раз