Сцена, разыгравшаяся передо мной во французском генеральном штабе через 
несколько часов после объявления Германией войны Франции, была в этом отношении 
особенно характерна. 

Постучав и приоткрыв дверь в кабинет начальника 2-го бюро полковника Дюпона, я 
заметил сидевшего ко мне спиной английского коллегу, полковника Ярд-Буллера - 
сухого, молчаливого и на вид весьма недалекого джентльмена. Не желая мешать 
беседе, я собирался уже скрыться за дверью, но Дюпон настойчиво просил меня 
войти. 

- Вы не будете здесь лишним. Вот рассудите, как мне понимать молчание вашего 
коллеги? Он и сейчас еще не хочет сказать, можем ли мы рассчитывать на 
вступление его страны в войну. 

Любезно со мной поздоровавшись, Ярд-Буллер продолжал упорно молчать, а на все 
мои расспросы вежливо отделывался неполучением инструкции от своего 
правительства. 

Невесела была наша беседа с Дюпоном после ухода моего английского коллеги. Я 
никогда не забывал тех трех томительных дней, которые отделяли объявление войны 
с Германией от вступления в войну Великобритании. 

Так велико было морское и экономическое могущество Англии, что со вступлением 
ее в войну на нашей стороне вся Германия воскликнула в один голос: "Gott, 
strafe England!" (Боже, покарай Англию!) 

* * * 

Кроме дипломатической работы с первого же дня мобилизации я должен был 
заботиться о судьбе русских военнообязанных во Франции. 

Двор посольства неожиданно наполнился толпой соотечественников, настойчиво 
требовавших оформления их отношений к военной службе, а вскоре и двор стал 
тесен, и люди всех возрастов и состояний стали по требованию французской 
полиции в очередь, растянувшуюся до самого Сен-Жерменского бульвара. С трудом 
удавалось пробиться до дверей посольской канцелярии. В открытые окна кабинета 
Извольского, где обсуждались вопросы войны или мира, доносился гул нетерпеливой 
толпы. 

Вначале я был уверен, что вопрос о призыве под знамена, подобно другим личным 
делам иностранцев за границей, касался только консульских властей, тем более 
что в инструкции для военных агентов об этом вовсе не упоминалось. На деле же 
оказалось, что наш генеральный консул, престарелый Карцов, как и все посольские 
коллеги, считал ответственным за судьбу русских граждан во Франции именно меня 
- военного агента. Наши граждане без оформления официальными властями их 
отношения к военной службе могли быть отправлены во французский 
концентрационный лагерь. 

Когда я вышел в первый раз к толпе, из нее уже раздавались крики негодования за 
долгое бесплодное ожидание и прямые угрозы по адресу русских представителей. 
Особенно выделялся своим громким голосом и громадным ростом молодой брюнет, 
заявлявший о своем желании быть отправленным немедленно на фронт. Я не помню 
его фамилии, но не забыл его трагической судьбы. Будучи зачислен, как и 
большинство русских, в Иностранный легион, он после первых недель войны стал во 
главе соотечественников, возмутившихся против бесчеловечного к ним отношения со 
стороны французских унтер-офицеров, привыкших иметь дело только с теми 
подонками общества, которыми в мирное время комплектовался Иностранный легион. 
Многие вступавшие на службу в Иностранный легион меняли свою фамилию, как бы 
отрекаясь от своего прошлого, точь-в-точь как при поступлении в монастыри люди 
меняли свои имена. Нравы в легионе были особые: процветала порнография, пьянка, 
разврат, но надо всем довлела железная дисциплина и муштра, поддержанная не 
только изощренными методами наказания, но и хорошими тумаками кадровых 
сверхсрочно служащих унтер-офицеров. 

В течение войны не проходило ни одного кровопролитного сражения, в которое 
французское командование не бросало бы легион. Его нечего было жалеть. Много 
раз сменил он свой состав и, несмотря на это, берег традиции своей 
непревзойденной боевой дисциплинированности. В результате после войны эта 
"презренная" часть проходила на парадах не в хвосте, а в голове всех других 
полков, первой среди первых, заслуживших высшую боевую награду - красный 
аксельбант на правом плече. 

Суровая военная школа перевоспитывала во Франции людей, и лучшими войсками на 
войне показали себя также полки пограничного XX корпуса и зуавы: они 
комплектовались преимущественно из парижан, или, что то же, из самых 
необузданных сорвиголов. 

Возмущение русских легионеров, людей преимущественно интеллигентных, царившими 
в легионе порядками вполне объяснимо, но, к сожалению, оно вылилось в кровавый 
бунт против командования, да к тому же в момент, когда эта часть занимала