размерам может быть мировая война, а потому таили надежду, что Германия в 
последнюю минуту не решится на роковой шаг. 

* * * 

В Петербурге на Дворцовой площади спокойно продолжала работать наша грузная и 
сложная штабная машина. Сенсационной новостью являлось назначение нового 
начальника генерального штаба - Янушкевича. Злые языки говорили при этом, что 
этому высокому посту Янушкевич обязан своим умением развлекать царя веселыми 
рассказами за скучными попойками в гвардейских полках. Мне это его качество не 
было известно, и новый начальник генерального штаба представлялся мне просто 
удобным человеком для Сухомлинова, как не мечтавший, подобно своим 
предшественникам, о самостоятельном и не подчиненном военному министру 
положении. 

Я помнил Янушкевича еще по академии, где ему были поручены практические занятия 
по военной администрации с одной из самых слабых групп. В ту пору он ничем не 
выделялся. 

Встретил меня новый начальник весьма просто и, как мне показалось, с оттенком 
того уважения, которым я не был избалован в России. После моего доклада о 
выполнении французами "большой программы" Янушкевич спросил: 

- Скажите, Алексей Алексеевич, много нас опять будут мучить французы? 

- Не думаю,- успокаивал я.- Специальных военных представителей Пуанкаре с собой 
не везет. Хорошо иметь только на всякий случай под рукой для справок военную 
конвенцию. 

- А где же она находится?- не без тревоги спрашивает меня сам хранитель этого 
не имевшего копии документа. 

- Да вот тут, в вашем сейфе,- указываю я на угол кабинета. 

- Там ничего нет: Жилинский, уезжая в Варшаву, все с собой забрал, заявив, что 
это только его личные бумаги. Не хранится ли этот документ во французском 
отделе?- успокаивает себя Янушкевич. 

Разумеется, что начальник отдела и в глаза не видал этого архисекретного 
документа, на поиски которого были мобилизованы все ответственные работники 
генерального штаба. Он так и не нашелся, и Россия вступила в войну, не имея в 
своих руках никакого письменного обязательства своего союзника. 

Для встречи Пуанкаре надо было ехать в Петергоф и ожидать его на пристани в 
Нижнем парке. Там к назначенному часу собралась вся царская свита, выросшая за 
последние годы до небывалых размеров: в целях развития верноподданнических 
чувств всякий командир гвардейского полка зачислялся в свитские генералы, а 
адъютанты полков - во флигель-адъютанты. Задержка в подобном "монаршем 
благоволении" считалась чуть ли не оскорблением для полка. 

История показала, что в день отречения от престола Николая II из всей этой 
украшенной царскими вензелями компании ему остался верным только один его друг 
детства, совершенно бесцветный, но принципиальный Валя Долгорукий. 

Тогда же на пристани эти привилегированные военные держали себя как настоящие 
хозяева положения; многие, знавшие меня раньше по гвардейской службе, попросту 
игнорировали этого отщепенца, полудипломата в форме генерального штаба. 
Сказался вреднейший обычай, о котором говорит русская пословица: "С глаз долой 
- из сердца вон". 

Не желая дискредитировать в глазах французов своего положения и памятуя уроки, 
полученные еще в Швеции от контакта с русским придворным миром, я все три дня 
пребывания Пуанкаре держался в тени, в задних рядах, стремясь не попасть на 
глаза никому из русских. Тяжело было видеть при этом, из каких ничтожеств 
умудрился Николай И составить ближайшее окружение Пуанкаре. Ответственные 
разговоры с французами позволял себе вести только глава состоявшей при них 
свиты, ничем нигде не отличившийся и какой-то малоизвестный генерал-адъютант. 
Царь, разумеется, сопровождать президента в собственную столицу не смел, а 
потому на долю генерала выпала нелегкая задача занимать французов при переезде 
на пароходе из Петергофа в Петербург. Слухи о рабочих беспорядках произвели 
глубочайшее впечатление на наших союзников, и ядовитый талантливый французский 
премьер Вивиани всю дорогу уничтожал несчастного генерала своими расспросами. 
Русская свита президента была возмущена: затрагивать подобные дела считалось в 
петербургском высшем обществе верхом бестактности; полиция, жандармы, а главное,
 царская гвардия служили еще достаточно прочной стеной, чтобы изолировать 
правящие классы от "черни". Хитрые французы, по-видимому, этой уверенности уже 
не имели. 

- Le Prsident est un peu inquiet; ce n'est pas trop srieux, n'est ce pas? 
(Президент несколько обеспокоен; это не слишком серьезно, не правда ли?)