критику и требование уважения к своей стране. 

Еще при своем назначении в Париж я заявил своему начальству, что организовать 
агентурную работу, подобную той, которая была мною создана в Дании, я считаю не 
только бесцельным, но даже вредным. Мне уже было известно, что 
агенты-профессионалы привыкли доить вместо одной сразу двух коров, продавая те 
же сведения по дешевке французам и втридорога русским. Кроме того, при пропуске 
через границу одни агенты могли предавать других и вносить большую путаницу в 
руководство разведкой. Поэтому я предложил всемерно использовать агентурную 
разведку союзной армии и начать это с организации обмена уже существующими 
секретными документами. 

- Ну, попробуйте, едва ли вам это удастся,- ответило мне тогда мое начальство. 
Оно было, пожалуй, по-своему право, так как в продолжение долгих лет французы 
имели большие подозрения, что их сведения могут попасть не только в Петербург, 
но через Петербург и в Берлин. 

Рассчитывать на инициативу в этом вопросе с нашей стороны я тоже не смел, 
вспоминая маньчжурские неудачи с Харкевичем и Гидисом. Выбирая из двух зол 
меньшее, я решил все же преодолеть недоверие французов и считал для себя 
большим праздником тот день, когда запечатал пятью печатями конверт с краткой 
препроводительной запиской: "При сем представляется первый список агентурных 
документов, предлагаемых нам на правах обмена французским генеральным штабом". 

Начало было положено, и этим я обязан дружескому сотрудничеству со стороны 
своего нового французского знакомого, тогда только майора, Дюпона. Несмотря на 
свой невысокий чин, он ведал уже всей агентурной разведкой, сосредоточенной в 
особом отделе, подчиненном 2-му бюро генерального штаба. Для того чтобы только 
видеть Дюпона, надо было добиться права ходить в генеральный штаб не только с 
парадного, но и с черного хода, а для этого заручиться доверием и Жоффра и 
Кастельно. 

* * * 

Основной работой кроме рассмотрения годовых бюджетов, уставов, инструкций 
являлись у меня отчеты о больших маневрах. В них кроме описания самого хода 
маневров было удобно сделать выводы о боевой подготовке армий на основании 
сведений, собиравшихся постепенно из разных источников в течение круглого года. 
Неутешительными кажутся лежащие передо мной пожелтевшие от времени листы моего 
рапорта за No 433 от 5 декабря 1913 года о больших маневрах. 

"Из разносторонних отраслей боевой подготовки пехоты,- писал я - наиболее 
страдают те, кои вообще представляют слабые стороны французской пехоты, а 
именно: стрельба и ведение пехотного боя в сфере ружейного огня. Французы в 
этих вопросах положительно не прониклись достаточно опытом русско-японской 
войны... Мыслящие офицеры сознают, что пехоте придется многому переучиться под 
огнем. На это необходимо ответить вопросом: ценою каких жертв? 

...Кавалерия, как и везде, является наиболее яркой носительницей консервативных 
идей, что во французской армии особенно заметно вследствие присущей нации 
ненависти к изменениям существующих и освященных временем обычаев. Езда и 
действие холодным оружием - вот главные основания обучения французской 
кавалерии... Все отрасли обучения, не связанные непосредственно с конной атакой,
 находятся в пренебрежении. Для характеристики отношения кавалерии к стрельбе 
достаточно сказать, что весь курс стрельбы проходится в три дня, а в некоторых 
полках и в два дня в году. 

...Артиллерия сделала наибольшие успехи по сравнению с другими родами оружия, и 
французская полевая артиллерия, вооруженная 75-миллиметровыми орудиями, 
представляет совсем другую силу, чем японская и наша в 1904 - 1905 годах; 
мощность ее. действия настолько выше этих артиллерий, что она должна 
рассматриваться как совершенно другой тактический элемент... Одно из зол, с 
коим артиллерии еще не удалось справиться,- это пренебрежение к телефону, 
следствием чего в бою является слабая связь батарей между собой и с пехотой". 

В трагических последствиях, которые имело это пренебрежение телефоном, мне 
пришлось, к сожалению, убедиться очень скоро в настоящем сражении на Марне, где 
передовые роты французской пехоты полегли, скошенные собственными мелинитовыми 
снарядами. 

Нелегко мне было и до войны, исполняя свой долг, писать эту тяжелую правду о 
французской армии сухим канцелярским языком и не выразить словами того, что 
воспринимается только живым свидетелем - духа войск и нации. В России этому все 
равно бы не поверили. 

Вероятно, во избежание всегда возможной провокации со стороны Германии большие 
маневры 1913 года производились не на восточной, а на испанской границе, в 
районе Монтобана. В этом живописном, утопающем в зелени городке сохранились 
развалины средневековой крепости, один из бастионов которой и был обращен в 
столовую для иностранных военных атташе.