Прикомандированный ко мне лейтенант, представитель милиционной армии, ошеломлял 
своими разъяснениями меня, представителя царской армии. 

- Удивляюсь, как ваши люди могут выдерживать столь напряженную работу. 

- Конечно не легко,- объясняет лейтенант,- но нам приходится заканчивать 
подготовку пехотинцев в один месяц с небольшим, а кавалеристов - в три месяца. 
Это возможно благодаря тому, что люди приходят, как вы сами убедились, хорошими 
стрелками, и в конце концов стрелковые общества представляют у нас основу 
обучения солдат. Вас, наверно, неприятно поражают тоже наши крестьянские кони, 
но они выносливы, неприхотливы и вполне нас удовлетворяют. Галопом ходят, 
правда, плохо, но в горах ведь скакать не приходится. 

- Здесь вы видите только подготовку новобранцев, но эти люди будут еще отбывать 
и повторные сборы. Больших маневров у нас не бывает: они слишком дорого 
обходятся. Снаряжение у нас хранится большей частью в крупных деревнях или в 
соседних с ними городках. Всякий норвежец знает, кто его взводный, кто его 
ротный, помнит номер своей винтовки, и потому наша мобилизация будет 
произведена скорее, чем в Швеции, несмотря на ее систему постоянной армии. Наши 
войска займут позиции на границе через два-три часа после объявления войны. 

И, поживши несколько дней среди этих свободолюбивых патриотов, я сам начинал 
верить, что действительно они не только займут границы, но и не дадутся даром 
любому врагу, посягнувшему на их суровую страну. 

В ту же пору, составляя донесение о всем виденном и слышанном, я сознавал, что 
пример этой маленькой армии едва ли сможет внести много полезного в воспитание 
русской армии: слишком уж была противна духу царизма сама идея милиционной 
армии и то доверие к населению, на котором эта система была основана. 

* * * 

Шел пятый год моей службы в Скандинавии, и хотя работа военных атташе никогда 
не может считаться законченной, но мне все же она стала казаться мало 
производительной; к тому же все окружавшие иностранные дипломаты, за 
исключением совсем уже затертых судьбой, вроде моих баронов в Стокгольме, 
смотрели на свои посты в этих странах как на временные. 

Перечитывая в канцеляриях наших миссий копии донесений послов с континента 
(скандинавов мы все считали островитянами), мы уяснили, что в Европе назревают 
величайшие противоречия между великими державами, и обидным казалось сидеть в 
стороне от событий. Жизнь била во мне ключом, все поручавшиеся мне дела 
казались слишком легкими. Приняв за правило не отрываться от своей страны и 
армии, мы с Петровым умудрялись бывать под разными предлогами не менее двух раз 
в год в Петербурге. Для нас обоих наступала пора отбывать командный ценз, но 
начальство, которому мы об этом заикались, каждый раз под разными предлогами 
спроваживало нас обратно к своим постам. Наконец, в начале 1912 года я решил 
использовать назначение на пост начальника генерального штаба вместо Палицына 
генерала Жилинского и откровенно доложить о своем желании или переменить пост, 
или вернуться в строй. Службы в центральных управлениях я опасался, как огня: я 
уже достаточно с ними познакомился по переписке из-за границы. 

- Вами у нас очень довольны,- сказал Жилинский,- я наметил для вас большое 
повышение. Не согласились бы вы поехать в Вену? 

Вена - яблоко раздора для великих держав, центр всех германских интриг на 
Балканах. 

Вена - пост, на котором за последнее время опалили себе крылья мои лучшие 
старшие коллеги по генеральному штабу. 

Предложение Жилинского показалось мне крайне лестным, и я уже наметил себе план 
использовать те связи, которые были завязаны за последние годы у меня, а 
особенно у жены, со знатнейшими представителями австрийской и венгерской 
аристократии, игравшими в ту пору еще очень большую роль в политической и 
военной жизни этой феодальной империи. Недолго суждено мне было оставаться 
кандидатом на Вену. 

- Очень сожалею,- заявил мне через два дня тот же Жилинский,- Министерство 
иностранных дел категорически протестует против вашего назначения. У вас 
слишком славянская фамилия. 

Видно, не всем нашим дипломатам было по душе вспоминать, что главная улица в 
Софии носит до сих пор имя моего дядюшки Николая Павловича. 

- Недобросовестное объяснение,- сказал на это встретивший меня на Морской 
невозмутимый Федя Палицын. 

Пришлось было и на этот раз собираться обратно в путь в серый Копенгаген, как 
неожиданно накануне отъезда я был срочно вызван по телефону снова к начальнику