штаба, который когда-то был единственным в русской армии, носившимся не на 
левой, а на правой стороне груди. 

Серию подобных празднеств открыл, кажется, мой кавалергардский полк. В 1899 
году отмечалось его столетие. В значке полк не нуждался. Зато ему навязали 
новый полковой штандарт. С неподдельной грустью расставались не только офицеры, 
но даже и солдаты с нашим старым полковым штандартом, тяжелым квадратным 
полотнищем, сплошь затканным почерневшим в пороховом дыму серебром. Он видел 
Аустерлиц, Бородино, Фер-Шампенуаз и Париж, держась за его край, я приносил 
офицерскую присягу, а теперь его, как покойника, взвод 2-го эскадрона отвез и 
"похоронил" в соборе Петропавловской крепости. 

Церемония прибивки нового штандарта происходила в Аничковском дворце на Невском,
 где жила вдовствующая императрица - шеф полка. На столе лежала аляповатая 
икона, написанная масляной краской на холсте, изображавшая глядевших друг на 
друга седого старичка и старушку. Это были Захарий и Елисавета, в честь которых 
была построена при императрице Елисавете полковая церковь. День этих святых 
считался днем полкового праздника. Икона была обрамлена малиновым бархатом. На 
обратной стороне был вышит вензель Николая II, подчеркивая неразрывную связь 
войсковой части с личностью монарха. Офицеры, один за другим, по старшинству, 
специальным серебряным молоточком вбивали очередной гвоздик, прикреплявший 
полотнище к древку. Тяжелую серебряную цепь, на которой развевался наш старый 
штандарт, заменили хрупкой цепочкой, такой же дешевой, как и вся бутафория, 
заведенная при злосчастном царе. Не на полевом галопе, не на лихом карьере, а 
тут же, на Невском, при выезде из дворца цепочка... порвалась, и новый штандарт 
беспомощно повис, как бы предвещая беды и несчастья. 

Для поддержания царского престижа и поднятия духа в армии юбилеи оказались 
недостаточными. Тогда-то талантливый генштабист и лихой кавалерист Сухомлинов, 
обратившись в низкопоклонного царедворца, решил потешать слабоумного царя все 
новыми и новыми украшениями полковых форм. Полковники и генералы генерального 
штаба тешились звонкими саблями, заменившими в мирное время шашки, и 
отвратительными копиями старых киверов с дешевыми позументами, введенными 
вместо барашковых шапок. Все это, как известно, империю не спасло, и не таких 
реформ ожидали от правительства бывшие маньчжурцы. 

Во время войны я исполнял в штабе 1-й армии полковничью должность, а в 
Петербурге мне предоставили в штабе гвардейского корпуса место, которое обычно 
занимали только окончившие академию птенцы. 

Первое поручение - разбивка новобранцев в Михайловском манеже. Новый 
главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, опора Витте в революционные 
дни, уже не решался лично приезжать на разбивку и поручал это "ответственное 
дело" командиру гвардейского корпуса Данилову, одному из признанных Петербургом 
маньчжурских героев. Бравый генерал хоть и начал службу в гвардейских егерях, 
но, конечно, не мог знать, как когда-то великий князь Владимир Александрович, 
всех традиций гвардейских полков и поэтому особенно ценил мои познания, 
унаследованные от отца, старого гвардейского служаки. При входе в манеж 
строился добрый десяток новобранцев "1-го сорта", то есть ребят ростом в 
одиннадцать вершков и выше. Как желанное лакомство, их разглядывали командиры и 
адъютанты гвардейских полков. Однако самые высокие и могучие доставались 
гвардейскому экипажу, чтобы с достоинством представлять флот на весельных 
катерах царских яхт. Рослые новобранцы видом погрубее попадали в преображенцы, 
голубоглазые блондины - в семеновцы, брюнеты с бородками - в измайловцы, рыжие 
- в мос-ковцы. Все они шли на пополнение первых, так называемых царевых рот. А 
дальше тянулись бесконечные линии обыкновенных парней в полушубках и украинских 
свитках, ошарашенных невиданным блеском мундиров, касок, палашей и красной 
подкладкой седого генерала с усищами и царскими вензелями на погонах. 

Внешне эти застывшие от страха люди, почтительно снимавшие шапки, не изменились 
за те десять лет, что я их не видел, однако, выслушивая просьбы некоторых из 
них, можно было заметить, что среди этой массы уже появились смельчаки. Раньше 
Владимиру Александровичу приходилось слышать лишь скромные просьбы о назначении 
в тот или другой полк из-за прежней службы в нем родного брата или отца. Теперь 
эти заявления делались самым настойчивым тоном, без ссылок на родственников, а 
просто так, по вкусу: "Хочу служить в гусарах, прошу назначить в стрелки",- и 
все как раз в те полки, которых в старое время избегали, зная наперед царившую 
в них тяжелую муштру. Петербургские штабные служаки мне тут же шепнули, что 
надо опасаться подобных заявлений, так как они исходят от людей, завербованных 
революционными организациями, которые должны разлагать наиболее верные полки в 
царской резиденции - Царском Селе. 

В штабе на Дворцовой площади за составлением ведомостей об очередной разбивке 
мне вспомнились маньчжурские поля, безграмотные бородачи, тяжелые поражения, 
скромная французская пехота, мечты "зонтов", беседы с Куропаткиным. 

Если все здесь так замерло, если мы будем по старинке тратить время на отбор 
"рыжих" и "курносых", то когда же и кто начнет думать о реформах? В штабе, 
кроме самого Данилова, маньчжурцев нет; к нему-то и надо обратиться, используя 
как предлог составление плана зимних тактических занятий.