Через несколько минут, выйдя из поезда подземной железной дороги на Лионском 
вокзале, я тут же купил билет до Лиона. В 1-м классе пассажиров всегда бывает 
мало, и мне казалось, что во 2-м классе я буду менее заметен в своем дорожном 
сером костюмчике. В Лионе, не выходя с вокзала, я занял комнату в отеле 
"Терминюс", составляющем одно целое с вокзалом, и стал ждать, как было 
условлено, таинственного инженера со снарядами. Паспортов в ту пору не 
требовали, и я отметился в гостинице чужой фамилией: "Брок, коммерсант". Мне 
все казалось, что вот-вот откроется дверь в мой номер, и французская полиция 
спросит: "Кто вы такой?" Запутаться в эту минуту не следовало, и потому я 
"занял" на этот день фамилию у одного из товарищей по корпусу, которую забыть 
не мог; к тому же фамилия "Брок" лишена резкой национальной окраски - носящий 
ее может быть и русским, и немцем, и англичанином... 

План мой тем временем совершенно созрел. Мне прежде всего хотелось этой первой 
сделкой завербовать инженера и работать с ним впредь без посредства капитана Д. 
Заплатить условленную сумму, говорил я себе, могу только в том случае, когда 
найду на снарядах метку-иероглиф японского приемщика, пробитую в стальном 
корпусе снаряда. Забирать и везти в Париж тяжелые снаряды я, конечно, не стану: 
усвоенные из корпуса знания об отношении длины снаряда к калибру, определяющем 
род орудия (длинного, гаубицы или мортиры), давали возможность ограничиться 
точным измерением снарядов. Для этого я запасся и дюймовой линеечкой и бечевкой.
 

Программу удалось выполнить удачно, и вечером мы расстались с незнакомцем, 
утащившим из моего номера два принесенных им тяжелых чемодана, уже старыми 
друзьями. Ночью я вернулся в Париж, а утром в обычный час, в сюртуке и цилиндре,
 выбритый и надушенный, вошел как ни в чем не бывало на обычный прием к 
начальнику 2-го бюро. 

- Давно не видел вас, капитан,- сказал мне с улыбкой полковник.- Ну как, вы 
остались довольны вашим путешествием? 

С этого дня я понял, что 2-е бюро французского генерального штаба умеет хорошо 
работать. 

Но в работе нашей заграничной разведки пришлось разочароваться. 

Лазарев, вернувшийся в Париж, выслушав мой доклад, жестоко журил меня за 
неосторожность. Напрасно я доказывал, что, судя по определенным мною калибрам, 
японский осадный парк предназначается именно против Владивостока, по которому 
можно вести огонь или с самых дальних дистанций, или же только мортирами. Мой 
старший коллега заявил, что такими делами он в союзной стране заниматься не 
намерен. 

Командировка кончалась, но возвращаться в Петербург не хотелось. За несколько 
месяцев, проведенных во Франции, я уже сжился с нею. Передо мной открывались 
возможности новой интересной деятельности, встречались новые люди, новые нравы, 
а главное - какое-то живое, манящее к себе дело. 

Неужели я навсегда покидаю Париж? 

Глава четвертая. Снова на родине 

Конец 1906 года - самые тяжелые и мрачные дни в моей личной жизни, одна из 
самых темных годин истории моей родины. Военное положение в столицах и больших 
городах, виселицы, расстрелы, политические жертвы. 

Мою семью и меня постигает большое, непоправимое горе - я теряю своего отца и 
друга, Алексея Павловича. Об его убийстве в Твери меня извещает сам Столыпин: 
вернувшись с разбивки новобранцев и сидя за редактированием отчета о 
французских маневрах, я неожиданно был вызван к телефону каким-то неизвестным 
мне князем Оболенским, сказавшимся адъютантом председателя совета министров. Он 
сообщил, что Столыпин вызывает меня к себе в Зимний дворец. Это было столь 
невероятным, что я сразу почувствовал беду. Такой вызов не предвещал ничего 
хорошего. 

Времена переменились: вместо царя во дворце живет Столыпин. Там, где я когда-то 
слышал беззаботную болтовню на балах, выносятся суровые решения и приговоры 
всероссийского диктатора. 

Я был взволнован до боли, но взял себя в руки и, насколько мог спокойно, вошел 
в роскошный кабинет председателя, совета министров. 

Меня встретил высокий представительный брюнет с жиденькой бородкой, с глубоко 
впавшими в орбиты темными глазами. Несмотря на будний день и деловую обстановку,
 Столыпин был одет нарядно - в длинный сюртук с шелковыми отворотами. 

Встреча окончилась быстро. После осторожного сообщения об убийстве отца ему 
оставалось только в знак сочувствия подать мне свою сухую нервную руку. Мне 
тоже нечего было ему сказать.