| |
стороннем
порядке, продемонстрировав тем самым Хрущеву, что, мол, и советские самолеты
могут летать над Соединенными Штатами везде, где он захочет. Но для того чтобы
сделать такое заявление, он должен был открыто объявить о полетах У-2. Хотя
сейчас, через четверть века, когда русские и американские спутники-шпионы
постоянно вращаются на своих орбитах вокруг Земли, трудно понять, какой именно
ущерб могло нанести это признание, Эйзенхауэр решил предпринять отчаянные
усилия, чтобы сохранить полеты в тайне или вообще отрицать их. Вместо
заявления-признания он сделал заявление-прикрытие.
Он сделал это потому, что считал: такое заявление сработает. Исходя из
предположения, что Пауэрс мертв, а от его самолета остались только обломки,
Эйзенхауэр считал, что Хрущев доказать ничего не сможет. Ирония судьбы — или,
может быть, трагедия, если учитывать, что было поставлено на карту на встрече в
верхах, — ведь Эйзенхауэр считал самым большим активом свою репутацию "честного
человека", и если У-2 будет потерян, по его словам, "в тот момент, когда мы
будем заняты, по-видимому, откровенными переговорами", самолет может быть
выставлен "на обозрение в Москве и полностью свести на нет эффективность
действий Президента". Но он очень надеялся на то, что Хрущев, не имея никаких
материальных доказательств, не сможет говорить убедительно.
В полдень 5 мая, после возвращения в Вашингтон, Эйзенхауэр одобрил
заявление Национального управления по исследованию космоса (НАСА). В нем
говорилось: "Один из исследовательских самолетов НАСА, типа У-2, которые
используются с 1956 года в долгосрочной программе по изучению метеорологических
условий на больших высотах, пропал без вести после 1 мая, когда пилот сообщил,
находясь над районом озера Ван в Турции, о трудностях с подачей кислорода".
Имелось в виду, что У-2 мог сбиться с курса, пересечь границу и углубиться в
воздушное пространство России. Подразумевалось, но не было сказано прямо, что
самолет для метеорологических исследований Пауэрса был именно тем самолетом,
который сбили русские*26.
На следующий день по распоряжению Хрущева была опубликована фотография
обломков самолета, в подписи под ней значилось, что это обломки У-2, на котором
летел Пауэрс. Однако на снимке был не У-2, а самолет другого типа. Премьер
ставил ловушку. Он хотел, чтобы Эйзенхауэр продолжал считать Пауэрса погибшим,
а У-2 полностью уничтоженным и чтобы Соединенные Штаты придерживались своей
"метеорологической версии", что они и сделали.
7 мая Хрущев преподнес самый большой сюрприз. Он торжественно объявил
встретившему его "бурными аплодисментами" Верховному Совету, что "мы имеем
части самолета, а также пилота, который жив и проявляет строптивость. Пилот
находится в Москве, где также находятся и части самолета". Хрущев превратил
свой отчет в историю о высокой драме и низкопробном надувательстве, в которую
он вставлял едкие саркастические замечания о заявлении прикрытия Эйзенхауэра. В
то время как Хрущев обливал презрением ЦРУ, среди депутатов раздавались крики:
"Позор!" и "Бандиты!"*27
После того как Эйзенхауэр получил сообщение о том, что Пауэрс захвачен
русскими и Хрущев, кроме пилота, имеет самолет (и пленку тоже), — новость,
которую счел "невероятной", — он понял, что больше нет никакого смысла отрицать
действительную цель полетов. Однако он не был готов рассказать американскому
народу и всему миру о том, что сам был вовлечен в этот отвратительный шпионский
бизнес. Даллес, Гертер и другие высшие официальные лица прилагали
фантастические усилия, чтобы хоть каким-то способом защитить Президента. По
рекомендации Гертера Эйзенхауэр поручил Государственному департаменту сделать
заявление о том, что Пауэрсу никогда не давалось разрешение на полеты над
территорией Советского Союза*28.
Это заявление было так плохо закамуфлировано и так не ко времени, что
оно еще более усугубило ситуацию. Джеймс Рестон писал в "Нью-Йорк Таймс":
"Соединенные Штаты сегодня вечером признали, что один из американских самолетов,
оборудованный для выполнения шпионских задач, "вероятно", пролетел над
советской территорией. В официальном заявлении, однако, подчеркивается, что
власти в Вашингтоне "не давали своего разрешения ни на один такой полет".
Относительно того, кто мог дать такое разрешение, официальные лица говорить не
хотели. Если разрешение на этот полет У-2 не было получено здесь, то
единственное, что можно предположить, так это то, что приказ отдал кто-либо из
командной цепочки на Среднем Востоке или в Европе"*29.
Попытки прикрытия продолжались и после полудня: Гудпейстер позвонил
Гертеру и сообщил, что Президент хочет, чтобы Государственный департамент
официально заявил: полеты У-2 выполнялись на основании "очень широкой директивы
Президента, данной им в самом начале деятельности нынешней Администрации с
целью защитить страну от неожиданного нападения". Но, добавил Гудпейстер,
"Президент не хочет, чтобы его имя упоминали в связи с этим последним
событием"*30.
Выходившие одно за другим заявления только добавляли горечи к чувству
национального унижения, позора и замешательства. Рестон писал: "Сегодня вечером
столица выглядела печальной, сбитой с толку, попавшей в водоворот обвинений
неуклюжей Администрации, некомпетентности и недобросовестности. Она находилась
в состоянии подавленности и унижения в результате того, что Соединенные Штаты
сначала были пойманы, когда они занимались шпионажем над территорией Советского
Союза, а затем пытались скрыть эту свою деятельность, выпустив серию вводящих в
заблуждение официальных заявлений"*31.
Эйзенхауэр оставался спокойным. Он сказал Уитмен: "Я хотел бы
|
|
