которые ему 
хотелось увидеть, — особенно Индию, и он в уме перечислял места, которые 
намеревался посетить после выхода в отставку. Однако насколько приятнее 
посетить их, будучи президентом, имея возможность воспользоваться "ВВС № 1" и, 
самое главное, используя свой престиж, положение для продвижения дела мира, 
которому он и его Администрация были преданы.
       10 июля Эйзенхауэр сказал Гертеру, Диллону и Гудпейстеру, что, если на 
встрече министров иностранных дел в Женеве будет достигнут некоторый прогресс 
(встреча должна была возобновиться через три дня), он будет просить Хрущева 
посетить Соединенные Штаты после его выступления в ООН. А затем, в октябре, по 
его словам, он посетит Москву, потом полетит в Индию.
       Эйзенхауэр надеялся, что переговоры с Хрущевым могут принести 
определенную пользу, что общение с ним "будет полезно в одном аспекте. Если 
Хрущев будет угрожать войной или использованием силы, то он не поддастся 
запугиванию, а немедленно попросит согласовать дату начала войны"*15.
       К 22 июля от Хрущева был получен ответ: он будет чрезвычайно рад прибыть 
с десятидневным визитом и многое посмотреть. Сообщение о визите вызвало бурю 
протестов со стороны различных рыцарей холодной войны. Уильям Бакли, например, 
грозился выпустить в Гудзон красную краску, чтобы во время прибытия Хрущева в 
нью-йоркскую гавань Гудзон как бы представлял собой "реку крови". Репортеры 
тоже были настроены враждебно. 12 августа на пресс-конференции, которую 
Эйзенхауэр проводил в Геттисберге, его спросили, что он хотел бы показать 
Хрущеву в Соединенных Штатах. По воспоминаниям Уитмен, Эйзенхауэр ответил: 
"Песнь любви к Америке".
       "Помимо других вещей, — продолжал Эйзенхауэр, — я хотел бы показать ему, 
что американцы живут в больших, маленьких или скромных домах. И это не 
исключение, как он, кажется, стал думать, когда увидел дом, который мы послали 
на выставку в Москве в качестве образца". Он хотел, чтобы Хрущев побывал в 
Левиттауне, городке, "населенном исключительно рабочими... Я хотел бы, чтобы он 
вместе со мной пролетел на вертолете, сделал круг над городом и увидел 
бесчисленное множество домов, построенных повсюду. Небольшие, но хорошо 
выглядящие, приличные и комфортабельные". Кроме того, он хотел показать Хрущеву 
"маленький городок, в котором родился, чтобы он сам видел доказательства... и 
рассказать ему о том, как напряженно я работал до тех пор, пока мне не 
исполнился двадцать один год. Я могу представить доказательства этого, и я хочу,
 чтобы он это увидел". Но больше всего, подчеркнул Эйзенхауэр, "я хочу, чтобы 
он увидел счастливых людей. Я хочу, чтобы он увидел свободных людей, 
занимающихся своим делом по своему выбору в рамках тех границ, которые они не 
должны переступать, чтобы не нарушить права других"*16.
       Эйзенхауэр утаил от журналистов, что высказал в частной беседе: у него 
есть еще кое-что в запасе, что может увидеть Хрущев, — возможность для себя 
самого. Как записал Гудпейстер, "Президент предполагал обратиться к Хрущеву с 
личным призывом подумать о его месте в истории, и если он хочет получить такое 
место через изменения, направленные на улучшение международного климата, то 
Президент уверен: решение этого вопроса может быть найдено". Эйзенхауэр 
намеревался особо подчеркнуть: в то время как ему остается пробыть на посту 
президента всего восемнадцать месяцев, Хрущев будет находиться у власти в 
течение многих предстоящих лет. Он считал, что должен высказать ему все это, 
хотя бы только ради того, чтобы "успокоить собственную совесть"*17.
       Как и следовало ожидать, и это было понятно, де Голль и Аденауэр 
выразили обеспокоенность. Макмиллан тоже беспокоился, но чуть меньше. Тревогу у 
них вызывала мысль о том, что Эйзенхауэр и Хрущев заключат между собой сделку. 
Для того чтобы успокоить их, обновить "ВВС № 1" и доставить себе удовольствие 
ностальгическими воспоминаниями, Эйзенхауэр решил посетить три западные столицы 
до прибытия 15 сентября Хрущева в Америку.
       26 августа в 3 часа 26 минут утра Айк впервые ступил на борт "ВВС № 1". 
Мейми поднялась рано, чтобы прийти проводить его (вначале она хотела лететь 
вместе с ним, но потом решила, что время в пути слишком велико для нее), и он 
показал ей их спальные помещения, которые поразили его и привели в уныние ее. 
Сам полет, первый полет Айка в реактивном самолете, он назвал "радостным 
опытом". Как только громадная реактивная машина стала "бесшумно и без усилий 
набирать скорость и высоту", все сомнения, которые еще оставались у Айка 
относительно мудрости его решения использовать большую часть остающегося у него 
срока на посещение различных стран, развеялись. Он попался на крючок*18.
       В Бонне Аденауэр обещал, что Германия займется перевооружением активнее. 
Эйзенхауэр надеялся на это, он ожидал того дня, когда немецкий контингент в 
НАТО достигнет достаточной численности и американцы смогут сократить свои 
наземные силы в Европе. Аденауэр очень встревожился и попросил Эйзенхауэра даже 
не упоминать о такой возможности.
       В Лондоне Эйзенхауэр имел беседу с Макмилланом. Единственные разногласия 
между ними касались вопроса переговоров о запрещении ядерных испытаний. 
Макмиллан соглашался принять такую систему контроля, которая не обеспечивала бы 
полной проверки, но открывала путь к заключению всеобщего запрета на ядерные 
испытания, тогда как Эйзенхауэр выступал за запрещение испытаний только в 
атмосфере.
       В Париже во время переговоров с де Голлем Эйзенхауэр заявил, что просто 
не сможет оказать поддержку французам в Алжире. Де Голль пытался оживить идею 
трехстороннего соглашения и глобальной ответственности, но согласия не получил. 
Эйзенхауэр настаивал на создании Европейского оборонительного сообщества или 
многонациональной европейской армии. Президент напомнил де Голлю, что в начале 
1952 года он "слезно пр