когда тебя избавили от непроходимости, ты должен чувствовать себя лучше. Может 
быть, теперь ты начнешь понемногу набирать вес". "Дай Бог, — вздохнул 
Эйзенхауэр, — я надеюсь на это"*40.
       В понедельник 24 марта 1969 года состояние Эйзенхауэра резко ухудшилось. 
Его сердце едва билось. Врачи давали ему кислород через трубки, вставленные в 
нос. Он понимал, что умирает, и хотел, чтобы конец наступил скорее. Он попросил 
Билли Грехэма встать рядом, они поговорили о душе.
       У него все еще сохранилась старая привычка дарить что-нибудь тем, кто 
обслуживал его. Джон только что издал книгу о битве на Выступе под названием 
"Горький лес", которая сразу же стала бестселлером. Эйзенхауэр заказал 12 
экземпляров книги и попросил Джона поставить автограф на каждом — он хотел 
сделать подарок врачам и сестрам, которые ухаживали за ним. Он дал Джону 
последние инструкции: "Будь внимателен к Мейми".
       Вечером 27 марта осциллограф над его кроватью, при помощи которого 
снималась электрокардиограмма, показал некоторое улучшение в работе сердца. 
Джон зашел к отцу пожелать спокойной ночи и сказал, что кардиограмма стала 
немного лучше. Эйзенхауэр вздрогнул — он хотел окончательного облегчения. Джон 
тоже вздрогнул, взглянув на своего отца; позднее он писал, что его вид "привел 
к мысли, что надо постараться никогда не попадать в госпиталь, где моя жизнь 
может быть искусственно продлена".
       Эйзенхауэр всю свою жизнь был человеком необычайно энергичным. Он нес 
огромный груз, на самом высоком уровне принимая решения и отдавая приказания. 
Эта ноша была тяжелее и длилась дольше, чем у любого другого лидера свободного 
мира. Ни к кому — ни к Рузвельту, ни к Черчиллю, ни к де Голлю — не 
предъявлялись такие требования, как к нему. Ежедневно в течение двух десятков 
лет он должен был выносить суждения, принимать решения, отдавать приказания. 
Этот процесс часто выматывал его до изнеможения. Но он всегда был готов к 
работе после чуда — ночного сна солдата.
       Теперь же он устал, устал больше, чем когда-либо прежде. Никакой сон, 
каким бы долгим он ни был, уже не мог восстановить его силы. Наступила 
предельная усталость.
       Он был человеком, рожденным, чтобы командовать. Даже у порога смерти он 
все еще был главным. В пятницу утром 28 марта Джон, Дэвид, Мейми, врачи и 
сестры собрались в его спальне. Эйзенхауэр посмотрел на них и резко 
скомандовал: "Опустите занавеси". Свет слепил ему глаза. Занавеси опустили, и в 
комнате стало совсем темно.
       "Поднимите меня", — сказал Эйзенхауэр, обращаясь к Джону и одному из 
врачей. Они подложили подушки под спину, по одной — под каждую руку, и 
приподняли его, как им казалось, достаточно высоко. Он посмотрел по сторонам. 
"Двое сильных мужчин, — проворчал он, — выше!" Они приподняли его повыше.
       Мейми взяла его за руку. Дэвид и Джон стояли неподвижно по углам кровати.
 Электрокардиограмма была неустойчивой.
       Эйзенхауэр посмотрел на Джона и тихо сказал: "Я хочу идти, Боже, прими 
меня"*41. Он был готов идти домой, назад в Абилин, назад в сердце Америки, 
откуда пришел. Его большое сердце перестало биться.
       
ЭПИЛОГ
       
       Его место в истории было закреплено за ним 6 июня 1944 года, когда на 
пляжи Нормандии опустилась ночь. Сотни тысяч, миллионы мужчин и женщин внесли 
свой вклад в дело, которым он руководил. 200 000 солдат, моряков и летчиков 
участвовали в операции дня "Д", но сама эта операция навсегда будет связана с 
именем одного человека — с Дуайтом Эйзенхауэром, и это справедливо. С самого 
начала до завершения операции он был центральной фигурой в ее планировании, а 
также в подготовке участников, проведении обманных мероприятий и организации 
самой большой в истории воздушной и морской армады. В решающий момент он был 
главнокомандующим, который один взвешивал все факторы, рассматривал все 
альтернативы, выслушивал противоречивые мнения своих подчиненных и затем 
принимал решение — правильное решение.
       Его место в истории как политика и государственного деятеля более 
относительно. Его следует оценивать в сравнении с другими президентами, и это 
означает, что никакая оценка не может быть действительно справедливой, потому 
что у него не было тех возможностей, которые были у других президентов, и он не 
сталкивался с теми проблемами, с которыми сталкивались они. (Как генерал он, 
конечно, имел возможности, которыми другие не располагали.) Мы не знаем, каким 
великим лидером он мог бы быть, потому что он управлял страной в такое время, 
которое требовало, по крайней мере он сам так считал, двигаться вперед умеренно,
 придерживаться среднего курса, избегать призывов к своим согражданам напрячь 
все силы ради национальных интересов.
       Ему не приходилось бросать вызов, с чем сталкивались Вашингтон, Линкольн 
или Франклин Рузвельт. Как он реагировал бы на Гражданскую войну, или Депрессию,
 или на мировую войну*, мы можем лишь предполагать. Но мы точно знаем, что он 
вел свою страну через опасное десятилетие, заботясь о ее благополучии и 
безопасности.
       
       [* Имеется в виду первая мировая война.]
       
       После того как Эйзенхауэр оставил пост президента, судя по опросу, 
проведенному среди профессоров истории различных американских университетов, в 
президентском списке он занимал место, близкое к последнему. Но в начале 80-х