Президент уверен: решение этого вопроса может быть найдено". Эйзенхауэр 
намеревался особо подчеркнуть: в то время как ему остается пробыть на посту 
президента всего восемнадцать месяцев, Хрущев будет находиться у власти в 
течение многих предстоящих лет. Он считал, что должен высказать ему все это, 
хотя бы только ради того, чтобы "успокоить собственную совесть"*17.
       Как и следовало ожидать, и это было понятно, де Голль и Аденауэр 
выразили обеспокоенность. Макмиллан тоже беспокоился, но чуть меньше. Тревогу у 
них вызывала мысль о том, что Эйзенхауэр и Хрущев заключат между собой сделку. 
Для того чтобы успокоить их, обновить "ВВС № 1" и доставить себе удовольствие 
ностальгическими воспоминаниями, Эйзенхауэр решил посетить три западные столицы 
до прибытия 15 сентября Хрущева в Америку.
       26 августа в 3 часа 26 минут утра Айк впервые ступил на борт "ВВС № 1". 
Мейми поднялась рано, чтобы прийти проводить его (вначале она хотела лететь 
вместе с ним, но потом решила, что время в пути слишком велико для нее), и он 
показал ей их спальные помещения, которые поразили его и привели в уныние ее. 
Сам полет, первый полет Айка в реактивном самолете, он назвал "радостным 
опытом". Как только громадная реактивная машина стала "бесшумно и без усилий 
набирать скорость и высоту", все сомнения, которые еще оставались у Айка 
относительно мудрости его решения использовать большую часть остающегося у него 
срока на посещение различных стран, развеялись. Он попался на крючок*18.
       В Бонне Аденауэр обещал, что Германия займется перевооружением активнее. 
Эйзенхауэр надеялся на это, он ожидал того дня, когда немецкий контингент в 
НАТО достигнет достаточной численности и американцы смогут сократить свои 
наземные силы в Европе. Аденауэр очень встревожился и попросил Эйзенхауэра даже 
не упоминать о такой возможности.
       В Лондоне Эйзенхауэр имел беседу с Макмилланом. Единственные разногласия 
между ними касались вопроса переговоров о запрещении ядерных испытаний. 
Макмиллан соглашался принять такую систему контроля, которая не обеспечивала бы 
полной проверки, но открывала путь к заключению всеобщего запрета на ядерные 
испытания, тогда как Эйзенхауэр выступал за запрещение испытаний только в 
атмосфере.
       В Париже во время переговоров с де Голлем Эйзенхауэр заявил, что просто 
не сможет оказать поддержку французам в Алжире. Де Голль пытался оживить идею 
трехстороннего соглашения и глобальной ответственности, но согласия не получил. 
Эйзенхауэр настаивал на создании Европейского оборонительного сообщества или 
многонациональной европейской армии. Президент напомнил де Голлю, что в начале 
1952 года он "слезно просил о создании Европейского оборонительного сообщества. 
Соглашение было парафировано, но после неудачи во французском парламенте от 
этого соглашения ничего не осталось". Не хотел бы де Голль еще раз вернуться к 
этому вопросу?
       "Нет", — ответил де Голль и высокомерно заявил, что "армия не может 
обладать моралью, если только она не защищает свою собственную страну". 
Эйзенхауэр побледнел и напомнил де Голлю, что "во время второй мировой войны, 
когда многие сражались на чужой земле, мы, кажется, обладали хорошей 
моралью"*19.
       Он много думал о войне. Но из обсуждений не вынес ничего нового; тем не 
менее поездка очень улучшила настроение Эйзенхауэра, так как оживила много 
приятных воспоминаний и принесла немало доказательств чрезвычайной популярности 
Эйзенхауэра в Западной Европе. На всем пути длиной в 20 миль, от аэропорта до 
американского посольства в Бонне, с обеих сторон стояли люди, которые радостно 
его приветствовали. Для Эйзенхауэра этот опыт — быть так принятым людьми, 
которых он только недавно победил, — был трогателен. Эйзенхауэр сказал 
Аденауэру, что это "удивительно". Канцлер согласился.
       В Париже люди превзошли самих себя. От аэропорта до города стояли 
громадные толпы. Де Голль и Эйзенхауэр ехали в открытой машине и приветствовали 
взмахами рук выражавших радость людей. "Сколько их?" — спросил Эйзенхауэр де 
Голля. "По меньшей мере миллион", — ответил де Голль. "Я не ожидал и половины", 
— промолвил глубоко растроганный Эйзенхауэр.
       Но особой страницей стал Лондон, хотя Эйзенхауэр опасался самого худшего.
 Его предупредили: прием ожидается холодный, поскольку англичане ни в коем 
случае не собирались прощать ему Суэц. Кроме того, по желанию Макмиллана 
предстоящее событие в средствах массовой информации освещалось скудно, так как 
переговоры были неформальными и Эйзенхауэр дал предварительное обещание нанести 
официальный визит во время Рождества.
       Но когда вереница автомобилей ехала из аэропорта в город в сгущающихся 
сумерках, англичане вышли на улицы, чтобы выразить свое уважение человеку, 
занимающему особое место в их сердцах. Они вышли на улицы тысячами, десятками 
тысяч, сотнями тысяч. По мере того как толпы людей все росли и росли, Макмиллан 
вновь и вновь повторял: "Я бы никогда этому не поверил, я бы никогда этому не 
поверил". Когда они прибыли на Гровенор-сквер, где во время войны находилась 
штаб-квартира Эйзенхауэра, Макмиллан сказал ему: "Государственный визит в 
декабре не нужен. Все, что будет после этого, будет не то"*20.
       Эйзенхауэр дал обед своим коллегам по военному времени. Он нанес визит 
королевской чете. Он провел уик-энд в Чекерсе (ах, эти воспоминания!). 
Несколько дней он отдохнул в замке Кальцин, который был предоставлен жителями 
Шотландии ему в пожизненное пользование. Компания его друзей прилетела, чтобы 
сыграть в бридж.
       Лондон был наиболее подходящим местом для кульминационного момента его 
поездки. Он появился на телевидении вместе с Макмилланом и произнес 
импровизированную речь. Говоря о необходимости больших культурных обменов,