| |
прогресса в разрешении спорных вопросов.
Однако в то время как Айк преуменьшал значение этих событий, страна в
целом значительно преувеличивала масштаб грозившей опасности. Демократы во
главе с сенаторами Саймингтоном и Кеннеди присоединились к требованию
Объединенного комитета начальников штабов значительно увеличить средства на
новые виды вооружений и расширение вооруженных сил. Ни в коем случае нельзя
считать, что давление, оказываемое с целью роста военных расходов, было
ограничено только требованиями Саймингтона и Объединенного комитета начальников
штабов. По всей стране широко распространилось мнение, усердно поддерживаемое
пропагандистской машиной Пентагона, военной индустрией, демократами и ведущими
обозревателями, что реакция Эйзенхауэра на берлинский кризис недостаточна.
Нацией овладело нетерпение, по крайней мере, такое мнение было расхожим
в холлах Конгресса и в средствах массовой информации. Людям хотелось
действовать, они горели желанием наступать в холодной войне. Раздавались даже
призывы дойти до Берлина, используя силу, и тем самым преподать Советам урок.
Однако Эйзенхауэр считал, что такая агрессивность нагнеталась теми же
силами, которые ратовали за увеличение производства бомбардировщиков и других
видов вооружений. "Я ужасно устаю от лоббистов, представляющих интересы
производителей вооружений", — сказал он республиканским лидерам. Увидев рекламу,
которую опубликовали фирмы "Боинг" и "Дуглас", Эйзенхауэр сказал: "Вы
начинаете понимать, что эта проблема связана вовсе не с обороной страны, а лишь
с желанием жирных котов получить еще больше денег для себя". Эйзенхауэр также
полагал, что "все это кажется истерией, имеющей в основном политический
характер"*2.
Но общественное мнение, созданное искусственно или нет, было решительно
настроено в пользу дополнительных мер. Произошло то, чего опасался Эйзенхауэр,
— люди были запуганы, и в этой борьбе они инстинктивно требовали увеличения
военной мощи. И хотя они доверяли Айку, его политика повергала их в
замешательство. Он говорил, что в Берлине надо проявить твердость, но
одновременно объявил о сокращении вооруженных сил на 50 тысяч человек.
По мере приближения 27 мая — крайнего срока, объявленного Хрущевым, по
стране начала распространяться лихорадка боязни войны, похожая на те, которые
были связаны с военной опасностью на Дальнем Востоке в 1954 и 1955 годах,
только значительно более серьезная, поскольку на этот раз Соединенные Штаты
оказывались в прямой конфронтации с Советским Союзом, а арсеналы вооружений по
сравнению с 1954 годом увеличились в четыре и даже более раз.
Дуайт Эйзенхауэр был тем человеком, который, как никто другой, сдерживал
развитие берлинского кризиса. Его действия вызывали восхищение. Это были
действия человека, сочетающего качества опытного дипломата, государственного
деятеля и политика. Он дал Хрущеву возможность отступить, он успокоил союзников,
он сдерживал Объединенный комитет начальников штабов и других ястребов, он
свел риск до минимума, он удовлетворил общественность тем, что его ответ был
выдержан в соответствующем тоне, и он не допустил, чтобы демократы бросили
миллиарды долларов Министерству обороны. Его основная стратегическая линия
заключалась в том, что он просто отрицал наличие кризиса. Его самым основным
инструментом было терпение, и он снова и снова терпеливо разъяснял
фундаментальные истины о ядерном веке.
На этом своем пути он казался почти одиноким. Даллес был в госпитале,
его заместитель Кристиан Гертер действовал крайне осторожно в пределах своих
обязанностей, Макилрой взял сторону Объединенного комитета начальников штабов,
и Эйзенхауэр в основном поступал, исходя из собственного понимания существа
вопроса. Даже пресс-корпус при Белом доме, обычно относившийся к нему дружески,
ополчился против него, а репортеры стали задавать враждебные и даже
оскорбительные вопросы. Самой агрессивной была Мей Крейг. Она начала с того,
что проинструктировала Президента, как надо понимать Конституцию, и затем
спросила: "Как практически вы получаете право игнорировать волю Конгресса,
например сокращать численность армии и корпуса морской пехоты... или не тратить
деньги, которые выделены на ракеты для подводных лодок или иные виды
вооружений?" Другие репортеры также выразили обеспокоенность сокращением
численности армии.
"Что вы будете делать с большим количеством наземных войск в Европе? —
риторически парировал Эйзенхауэр. — У кого из присутствующих здесь есть идея на
этот счет? Хотите ли вы начать наземную войну?" Громким голосом и с глубоким
чувством Эйзенхауэр сказал далее: "Вы, конечно, не собираетесь вести наземную
войну в Европе. И если мы пошлем туда еще несколько тысяч солдат или даже
несколько дивизий, что это даст нам?" Чалмерс Робертс хотел знать, согласен ли
Эйзенхауэр с тем, что американская общественность "считает возможной войну в
сложившейся ситуации". Эйзенхауэр ответил утвердительно, он полагал, что
общественность слишком хорошо осведомлена. "Я выступаю против того, чтобы все
превращать в предложения истеричного характера, призывающие к необдуманным и
поспешным действиям".
Затем он вернулся к вопросу о 50 тысячах войск — что произойдет, если
Конгресс заставит его вернуть их? "Где я их размещу? — спросил Эйзенхауэр и
продолжил: — Наверное, в каком-либо месте, где приятно скрывать их от
посторонних глаз, потому что я не знаю, что еще могу делать с ними".
Эдвард Фоллиард попросил Эйзенхауэра прокомментировать широко
распространенное убеждение, будто для Администрации "сбалансированный бюджет
важнее национальной обороны". Фоллиард предположил, что бюджет располагает
большей суммой средств, — увеличит ли в таком случае Эйзенхауэр затраты на
военные нужды? Эйзенхауэр ответил так: "Я не стал бы тратить [такие] деньги на
|
|
