Демократы, жаждавшие увеличить число мест в Конгрессе еще больше в свою пользу, 
вели очень активную предвыборную кампанию, подготавливая базу для президентских 
выборов в 1960 году. Во время этой кампании, по сравнению с кампанией 1952 года,
 они сумели обменяться ролями с республиканцами — теперь они наступали, а 
республиканцы были вынуждены занимать оборонительное положение. В этих условиях 
рост влияния демократов казался неизбежным.
       Почти каждый член Республиканской партии хотел найти козла отпущения. 
Большинство винило во всем Шермана Адамса. В начале сентября требования о его 
отставке достигли предела. Но, несмотря на это, Эйзенхауэр не хотел отпускать 
его. И как генерал, и как президент он считал, что крайне сложно уволить 
человека, хорошо выполняющего служебные поручения и преданного, лишь из-за того,
 что этот человек стал определенной помехой. Именно таково было положение с 
Адамсом.
       Эйзенхауэра это очень расстраивало, но в конце концов он сказал: "Я 
достаточно ясно представляю себе, как следовало бы поступить с точки зрения 
максимальной целесообразности. Сложность — в нахождении надлежащего пути, чтобы 
поступить таким образом". Он попросил Миди Алкорна, председателя Национального 
комитета Республиканской партии, вместе с Никсоном переговорить с Адамсом. 
Алкорн пообещал сделать это*34.
       И они это сделали, но безрезультатно. Адамс ответил: "Я сам переговорю с 
боссом". Эйзенхауэр согласился на встречу, но как бы между прочим заметил: "Как 
ужасно, что дешевые политиканы могут выставить на посмешище такого достойного 
человека"*35. На встрече, состоявшейся 17 сентября, Адамс сказал, что готов 
подать прошение об отставке, но хотел бы немного повременить, чтобы утрясти все 
личные вопросы. Эйзенхауэр ответил: "Если нам придется принять критическое 
решение, вы сами должны будете проявить инициативу". После этой встречи 
Эйзенхауэр изменил свое мнение; он позвонил Адамсу по телефону и посоветовал 
ему не затягивать решение вопроса на целый месяц, добавив, что хочет защитить 
Адамса "от всего, что выглядит безучастным и безразличным"*36.
       Через пять дней, 22 сентября, Адамс объявил о своей отставке. Эйзенхауэр 
принял отставку с "глубочайшим сожалением". Нарыв был вскрыт, но оставалось еще 
увидеть, сможет ли эта хирургическая операция излечить тяжело больную 
Республиканскую партию.
       Вскоре после этого Эллис Слейтер и остальные члены компании провели 
уик-энд в Белом доме вместе с семейством Президента. В субботу перед ужином 
девятилетний Дэвид дал своему дедушке счет на оплату работы, которую он делал 
на ферме в течение последних двух недель. Дэвид положил счет в конверт с 
надписью: "Президенту Дуайту Эйзенхауэру". Счет был составлен в виде таблицы с 
указанием рабочих дней и часов — всего двадцать четыре часа по тридцать центов 
в час, минус пятьдесят центов, взятых ранее взаймы. Эйзенхауэр все оплатил, 
предложил Дэвиду написать на счете, что деньги получены сполна, и расписаться.
       В воскресенье завтрак готовил Эйзенхауэр — мускусная дыня с его фермы, 
пшеничные оладьи и большие сосиски — все было разложено на больших плоских 
тарелках, которые стояли перед каждым гостем на раздвижном столике-подносе на 
ножках. Все гости сидели в глубоких креслах, беседуя в течение трех часов 
главным образом о разведении скота, удобрениях и обработке земли. Эйзенхауэр 
сказал, что очень ждет наступления 20 января 1961 года, когда сможет выйти в 
отставку и "просто спать, отдыхать и быть самим собой". Мейми заметила, что 
должна еще многое сделать, прежде чем оставить Белый дом, и "подготовка к этому 
не принесет удовольствия". То утро, записал Слейтер в своем дневнике, было 
"освежающим и отвлекающим" для Президента.
       К концу завтрака Эйзенхауэр, однако, стал говорить о том, каким тяжелым 
оказался для него 1958 год — "самый худший в его жизни". При этом он заметил, 
что все годы, оканчивающиеся на восьмерку, казалось, были плохими для него. В 
1918 году он не попал на первую мировую войну. В 1928-м он был в Париже и 
занимался составлением путеводителя — довольно приятное занятие, но оно 
оставило такое чувство, будто его карьера тонула. В 1938-м, последнем году его 
пребывания на Филиппинах, у него были очень жесткие стычки с Макартуром и он 
опасался, что ему никогда не удастся расстаться с островами или с генералом. В 
1948 году он оставил военную службу и стал президентом Колумбийского 
университета, где испытал большое разочарование и получил мало удовлетворения. 
В 1958-м он перенес инсульт, его мнение часто расходилось с мнением его 
главного советника по вопросам внешней политики и с мнением Конгресса, он 
потерял Шермана Адамса и Льюиса Страусса, пережил несколько международных 
кризисов и экономический спад и должен был ожидать самого крупного поражения 
республиканцев на ближайших выборах. Нет ничего удивительного в том, что он с 
нетерпением ждал того момента, когда сможет выйти в отставку*37.
       Но он был оптимистом по натуре. Письмо, написанное Джорджу Хэмфри и 
полное ворчливых фраз, он закончил так: "Но, конечно, солнце светит... в 
Соединенных Штатах живут относительно счастливые люди, и, в общем, наши внуки 
не кажутся слишком обеспокоенными". Он думал, что все сложится хорошо*38.
       Несмотря на уход Шермана Адамса, Эйзенхауэр и Республиканская партия 
находились в мрачном настроении накануне выборов, назначенных на конец года. В 
ходе предвыборной кампании демократы наносили сильные удары, большинство 
которых основывались на обвинении, что "шесть лет нерешительного движения без 
лидера привели на... грань возможного вовлечения в атомную войну без должной 
подготовленности и в состоянии одиночества"*39. Обвинение в том, что Эйзенхауэр 
допустил развитие "ракетного разрыва", которое Стивенсон использовал без 
особого успеха в 1956 году и которое Саймингтон с тех пор продолжал 
использовать, начало приносить дивиденды демократам на выборах 1958 года.