Эйзенхауэр ответил, что "начиная с 1945 года, когда русские захватили 
всех немецких ученых в Пеенемюнде, они сконцентрировали свое внимание на 
баллистических ракетах". Затем Эйзенхауэр постарался приуменьшить достижение 
русских, хотя, как он признал, они получили "громадное преимущество в 
психологическом плане".
       Мэй Крейг поинтересовалась, могут ли русские использовать спутники в 
качестве расположенных в космосе платформ, с которых можно запускать ракеты. 
"Нет, не теперь, — ответил Эйзенхауэр. — Нет..." Он помолчал, улыбнулся и 
сказал: "Кажется, что все американцы внезапно стали учеными, я выслушиваю очень 
много, очень много идей".
       Хазель Маркел из Эн-Би-Си задал вопрос, который волновал всю Америку. 
"М-р Президент, в свете той большой веры американского народа в ваши знания в 
военной области и в ваше руководство, уверены ли вы сейчас, когда русский 
спутник вращается вокруг Земли, что ваша обеспокоенность состоянием 
безопасности нашей страны осталась на прежнем уровне и нисколько не 
увеличилась?" Свой ответ Эйзенхауэр адресовал уже всей стране, пытаясь 
успокоить людей. "Что касается самого спутника, — сказал он, — то я не могу 
дать ему высокой оценки, ни на йоту. В настоящий момент, на нынешней стадии 
развития я не вижу ничего столь значительного, что вызвало бы обеспокоенность с 
точки зрения безопасности"*28.
       В тот же день, чуть позже, Эйзенхауэр встретился с Линдоном Джонсоном. 
Сенатор Саймингтон начинал расследование состояния дел в американской ракетной 
программе с очевидной целью — возложить ответственность за проигрыш космической 
гонки на республиканцев. Эйзенхауэр надеялся сохранить эту проблему вне 
партийных политических пристрастий. Он сказал Джонсону, что Саймингтон и его 
друзья должны четко представлять себе: "Вина может быть возложена на 
демократов". Трумэн практически не затрачивал никаких средств на исследования в 
области ракет до 1950 года, а после этого выделял совершенно ничтожные средства.
 Эйзенхауэр обещал, что республиканцы "не будут первыми, кто бросит камень". 
Джонсона настойчиво призывали созвать специальную сессию Конгресса; Эйзенхауэр 
не видел необходимости в созыве такой сессии. После того как Джонсон ушел, 
Эйзенхауэр сказал Уитмен, что Джонсон "говорил правильные вещи. Думаю, сегодня 
он был честен"*29.
       После встреч с начальниками штабов родов войск, с пресс-корпусом и 
политиками Эйзенхауэр встретился с учеными. 15 октября он пригласил 
четырнадцать ведущих американских ученых в Овальный кабинет. Это была его 
первая встреча с такой представительной аудиторией, отражающей самые широкие 
взгляды. Страусс всегда ухитрялся держать под контролем допуск ученых к 
Президенту и приводил с собой только таких, как д-ра Лоуренс и Тейлор. (Между 
прочим, Тейлор назвал запуск спутника большим поражением Соединенных Штатов, 
чем Пёрл-Харбор; а именно такого рода суждения Эйзенхауэр осуждал.)
       Совещание было длительным. Эйзенхауэр начал его с вопроса: "Думают ли 
члены группы, что американская наука действительно отстала?" — а затем попросил 
каждого члена группы высказать свое мнение по этому вопросу. Д-р Исидор Раби, 
физик из Колумбийского университета, которого Эйзенхауэр знал лично, говорил 
первым. Как и все члены группы, он хотел, чтобы федеральное правительство 
оказывало поддержку научно-исследовательским работам и подготовке специалистов 
не потому, что Америка отстала, а потому, что Советы "получили колоссальный 
импульс". "Если мы не предпримем самых энергичных действий, нас могут легко 
обойти в течение двадцати — тридцати лет, то есть как раз за тот период времени,
 который нам потребовался, чтобы сравняться с Европой и оставить ее далеко 
позади". Затем "очень красноречиво выступил" д-р Лэнд, разработавший 
фотоаппаратуру для самолета У-2. Он сказал, что "наука очень нуждается в 
Президенте". Русские только начинают прокладывать пути, и их ученые нацелены на 
этот путь. Они обучают студентов естественным наукам и уже начали пожинать 
первые плоды. "Любопытно, что в Соединенных Штатах в настоящее время мы не 
являемся серьезными строителями будущего, вместо этого мы сосредоточиваем 
внимание на производстве вещей в большом количестве и этого уже достигли". Лэнд 
подчеркнул: в то время как русские смотрят в будущее, хотелось бы, чтобы 
Президент "воодушевил страну — в особенности побудил молодежь заниматься 
увлекательным научным поиском в разных областях". Он искренне сожалел, что "в 
настоящее время ученые чувствуют себя изолированными и одинокими".
       Эйзенхауэр не согласился с анализом Лэнда. По его мнению, русские 
"прибегли к практике отбора лучших умов и безжалостного пришпоривания 
остальных". Он также не считал, что ему одному под силу вдохнуть новый дух в 
научную подготовку и исследования в США. Но все же он согласился: "...может 
быть, сейчас самое подходящее время попытаться сделать это. Люди обеспокоены и 
думают о науке, наверное, это беспокойство можно обратить в конструктивный 
результат". Раби заметил, что Эйзенхауэру необходим советник по науке. Конечно, 
признал Президент, такой человек был бы "крайне полезен"*30. Вскоре он назначил 
на эту должность д-ра Джеймса Киллиана, президента Массачусетского 
технологического института. Киллиан был весьма популярной фигурой, и Эйзенхауэр 
сделал его одновременно главой Консультативного комитета по науке при 
президенте.
       Через некоторое время Эйзенхауэр встретился с Натаном Туайнингом и 
обсудил с ним методы и средства сокращения расходов в области ядерных 
вооружений. Президента интересовало, зачем Комиссия по атомной энергии и 
Объединенный комитет начальников штабов хотят иметь так много бомб. Он спросил: 
"Что же они собираются делать с таким огромным количеством чудовищного оружия?" 
Располагая арсеналом, насчитывающим многие тысячи бомб, считал Эйзенхауэр, "мы,